Марковцы выделялись своими белыми фуражками и черным крепом на погонах — знаком скорби о погибшем генерале Маркове, который бросал их в первые штыковые схватки с большевиками. Дроздовцы щеголяли малиновой формой, алексеевцы — синей. Однако наибольшей пестротой и зловещей парадностью отличались корниловцы. Дивизия их развернулась из «полка смерти», сформированного генералом Корниловым в семнадцатом году под Могилевом для борьбы с революцией, затем перекинутого на Дон, и погоны ее офицеров символически двоились на продольные полосы, красную и черную, что означало: жизнь или смерть. На рукавах сверкала эмблема в виде голубого щита с белыми костями, мечами и красной разрывающейся гранатой.

Среди фланирующей толпы добровольцев мелькали черкески, папахи и яркие башлыки кубанцев и горцев из личной охраны генерала Шкуро, поезд которого, размалеванный волчьими пастями, стоял на запасном пути. Попадались чубатые донцы с красными лампасами на широких штанах и такими же красными околышами заломленных набекрень фуражек. Гуляла в сопровождении целой свиты поклонников Диана Дюбуа, прославившаяся расстрелами пленных красноармейцев. Она была в гимнастерке с погонами корниловского поручика и узких бриджах, плотно обтягивавших ее высокие бедра.

Офицеры, перемигиваясь, шептали известные всем куплеты:

Но Дюбуа не обращала на это внимания. В толпе мужчин она чувствовала себя как рыба в воде.

В конце перрона обособленно стояла кучка иностранцев. Английские летчики в кожаных шлемах и наплечных ремнях, американский военный наблюдатель в форме лейтенанта, французский капитан Фукэ высокомерно взирали на «цветное» войско, покуривая трубки и сигары.

Второй месяц Добровольческая армия откармливалась, вооружалась и бездельничала, застигнутая весенней распутицей. Гагарина, с риском для жизни перескочившего через фронт и очутившегося на кубанской земле, белогвардейцы встретили с подчеркнутой холодностью. Офицеры-корниловцы презрительно косились на новичка, слишком долго находившегося среди большевиков. Даже самые зеленые прапорщики считали себя выше этого полковника: ведь они мерзли с Корниловым в задонских степях! Им казалось, что уже сделано самое главное и героическое, хотя в действительности не было сделано ничего.

Лишь поручик Кружков искренне обрадовался встрече с Гагариным. Помог ему устроиться и разобраться в обстановке. Сам он происходил из мелких дворян и гордился дружбой с титулованным полковником.

— Вы рассчитывали найти здесь прежнюю офицерскую касту, не правда ли? — спросил Кружков, весело и беззаботно улыбаясь. — Ее нет! В Добровольческой армии, как в сборной солянке, всего найдешь понемногу. Вон князь Емельницкий, а рядом поручик от сохи, какой-то бывший учитель Камардин. Там капитан Парамонов, сын шахтовладельца, тот самый, что изощрялся в искусстве «протирать глаза» отцовским деньжатам… Теперь у этого молодого человека с пожилыми чувствами капиталу — манишка да записная книжка; потому и обретается среди изгнанников рая.

Кружков рассказал, что корпус Шкуро начал действовать в районе Шахты и Деникин намерен бросить туда части Май-Маевского.

— Ничего, Серафим Платонович, — щебетал он своим тоненьким голоском, — скоро начнутся бои, придет новая слава и помирит наше кровное братство. А по пути на Москву вы найдете в Курске дражайшую супругу и будете совершенно счастливы.

— Сказать по правде, для меня такое отношение добровольцев явилось полной неожиданностью, — признался Гагарин.

— Вы должны понять их, полковник. Они совершали дела под Екатеринодаром вместе с Корниловым, когда многие из нас еще гадали на кофейной гуще…

— Многие, надо полагать, гадали и сейчас гадают, но я здесь ни при чем. Ни одного дня не сидел я в Совдепии сложа руки, смею вас заверить. Участь России решается на фронте, однако нельзя недооценивать тех вспышек народного гнева, которые потрясают тыловые устои большевиков.

Кружков понимающе кивнул и достал из кармана гимнастерки две гаванские сигары. Протягивая одну из них Гагарину, улыбнулся:

— Видите, как нас опекают союзники… Курим гаванны, шинели носим английские, стреляем из американских винтовок. У нас тыловая база гораздо обширнее, чем у большевиков. И это вторая причина, почему корниловцы с презрением относятся к офицерам, терявшим драгоценное время на уездные восстания и прочую эсеровскую пачкотню.

Гагарин молча раскуривал сигару. Последние слова напомнили ему о Клепикове, с которым связала его судьба, и он почувствовал какую-то неловкость перед самим собой… Не понять было: то ли он стыдился этой нелепой дружбы с авантюристом, то ли огорчался неблагодарностью людей, ослепленных первым успехом и поддержкой великих государств.

— Ну, а если союзники нас оставят? — спросил он в раздумье. — Какой у нас тогда будет тыл?

— Не оставят, — уверенно сказал Кружков. — Ведь они не просто союзники, а наши кредиторы. Им неинтересно потерять одиннадцать миллиардов золотых рублей военного займа, не говоря уже о концессиях. Недавно через Дарданеллы прошли к нам французские броненосцы, а на побережье Черного моря сосредоточилось пятьдесят тысяч иностранных войск.