Аринка догадалась, что Кожухов прибыл к Васе Пятиалтынному по совету Ефима. Значит, брат находится в безопасном месте. Вероятнее всего, он укрылся у тех могущественных людей, которые до сих пор затягивают разбор дела Клепикова.

Сердце дрогнуло от радости, а мысли вернулись к Степану, и стала крепнуть Аринкина заветная мечта.

На другой день Аринка приехала в город. Она прошла возле окон уездного исполкома и слегка задержалась у парадного, надеясь хоть мельком увидеть Степана. Однако по лестнице сбегали и поднимались незнакомые люди, холодно и отчужденно поглядывая на закутанную в шаль девушку.

Между тем Степан сидел во втором этаже исполкома и принимал важного посетителя. К нему зашел грузный человек, только что выбравшийся из орловского поезда, — губернский юрист. Положив огромный, с бесчисленными застежками и ремнями портфель на стол, посетитель снял с облысевшей, увитой синими жилками, клинообразной головы каракулевую шапку-пирожок. Разлепил тонкие губы и выразил в чрезвычайно многословных и умных фразах свое удовольствие по случаю данного знакомства.

Потом обстоятельно изложил цель приезда. Как и опасался Степан, некие губернские органы весьма заинтересовались делом Клепикова, объединив его с делом Гагарина, и нашли необходимым перевести обоих преступников из уездной тюрьмы в губернскую.

— Их будет судить орловский военно-революционный трибунал, — заключил юрист.

Степан улыбнулся, скрывая внутреннее раздражение.

— В добрый час. Очевидно, вы не доверяете нам судить этих двух подлецов, которых следовало бы давно расстрелять в ближайшем овраге.

Губернский юрист изобразил на своем лице подобие снисходительной улыбки. Он принял слова Степана за шутку. Это был застарелый законник, чванливый и высокомерный. Впрочем, его миссия заключалась не в том, чтобы обсуждать с товарищем Жердевым вопрос, уже решенный вышестоящими организациями.

Он откланялся, взял портфель и вышел.

Оставшись один, Степан долго ходил по кабинету негодуя. Он ругал губернского юриста и всех умных болтунов, которые торопились примазаться к успехам революции и которые поспешат отречься от нее при первых трудностях или неудаче.

— Постой, что за фамилия? Енушкевич… Не думает ли он отличиться на большом-то процессе? Полезть в гору? Плешивая башка…

— Да ты, молодуха, никак проснулась? — сказала Матрена, входя в комнату Насти и увидав ее уже одетой, хотя на запушенных морозом окнах едва обозначилась легкая просинь света. — Знать, одолела тебя хозяйственная заботушка. Только не бери, милая, рывком — скоро упаришься! Живи по старому обычаю: день хлопочи, ночь спи на печи.

Накрывая стол белой скатертью, Настя с улыбкой взглянула на солдатку.

— День для меня короток, тетка Матрена. Вот я его и надставляю то с одного, то с другого конца. Получается жизнь из лоскутков, а мне и такая по душе.

В голосе Насти почувствовались нотки сдерживаемой радости и молодого задора. Все существо ее было переполнено счастьем, еще неведомым доселе, которого она не могла скрыть и за которое почему-то боялась. Словно за этим счастьем могли в любую минуту прийти, как за случайной находкой, отнять, выкрасть ночью.

«Птичка гнездо вьет — милого ждет», — думала Матрена, с невольной завистью оглядывая прибранную комнату, где за пунцовой занавеской спали дети.

И ей стало больно оттого, что она всю жизнь завидовала чужому счастью. Муж у нее был человек бедный, работал по найму. Дома видели его редко. А потом началась война, и Матрена, оставшись с детишками, не услышала о нем больше ни звука.

Никто не знает, чего стоила солдатке эта потеря. Но окончательно сломило Матрену предательство Федора Огрехова. С именем этого рыжебородого вдовца связывалась последняя солдаткина надежда.

В коммуне Матрена еще ближе сошлась с Настей, чьей дружбой она очень дорожила. Женщины почти не расставались ни дома, ни на работе; у них было много общих дум, много хлопот с детворой и по хозяйству. Посоветовавшись со Степаном, Матрена забрала к себе огреховских ребят, вместе с Настей обшивала и обмывала их, кормила и ухаживала за ними, и маленькие белоголовые Варька, Санька и Полька скоро избавились от прежней диковатости.

— Куда собралась спозаранку? — спросила Настя, оглядев приятельницу, закутанную по-дорожному в овчинный тулупчик и шерстяную шаль.

— В Жердевку сбегать надо…

— Чего же бегать? Лошади даром овес едят, запряги любую и поезжай. Кстати в кузницу пора, давно плуги отремонтированы.

— Путь не велик, ноги не покупные, — пошутила Матрена и вздохнула. — Слышь, Настюха, говорят, Севастьян Пятиалтынный вчера приехал. Израненный весь, на леченье в Москву отправляется. И не знаю — брешут люди, что ли, будто он видел Федьку Огрехова…

Настя выпрямилась. Только теперь заметила, до какой степени солдатка взволнована.