— Речь идет о тех, кто выскочил из-за решетки. Виню себя в том, что не прикончил Клепикова своей властью, как подсказывало мне человеческое здравомыслие. Тогда и Гагарину не за что было бы зацепиться.

— Зацепка у них наверху, Павел Михалыч. Я писал насчет одного типа — губернского юриста Енушкевича, — и за него было взялись, а в Наркомюсте все замяли. Видать, не мало еще притаилось гадов за лакированными столами учреждений. Тут, брат, и воюй и оглядывайся, чтобы не получить нож в спину.

Они поравнялись с лесом, где погиб военком Быстрое. Октябрев хотел взглянуть на могилу товарища, но дорога в ту сторону походила на топкое болото. Путники молча обнажили головы и долго ехали, опустив поводья, должно быть, вспоминая встречи с Иваном Быстровым,

Наконец в розоватом тумане показалась и Жердевка… Степан сразу выпрямился в седле. В светлых глазах ожил веселый блеск.

— Ты не знаком с моими стариками, Павел Михалыч?

— Понаслышке. Говорят, твой отец партизанил в августовские дни.

— Был такой случай, отличился, — с гордостью подтвердил Степан. — Так завернем на минуточку, а потом уж в коммуну.

Ильинишна и Тимофей встретили гостей с таким радушием и хлопотливой суетой, какие только возможны в русской семье. Друзей Степана они всегда принимали, как родных, ибо жизнь его протекала вне дома и кто-то должен был там, по их понятиям, заботиться о нем. Мать, следуя обычаям старины, не раз принималась расспрашивать Октябрева: кто он, откуда, где родители… Отец под столом наступал ей на ноги, косил мохнатой сединой бровей.

«Эка дура, нашла о чем толковать! — досадовал Тимофей. — Знать, совсем забыла, что это сын Рукавицына. Не время теперь о таких тузах поминать!»

Октябрев все чувствовал и замечал, и левая щека его подергивалась, хотя в разговоре он ничем не выдал своего раздражения.

— Ну, что, дядя Тимоха, — спрашивал он, — полегчала жизнь? Или рано судить, поглядеть еще надо?

Тимофей тряхнул серебряными кудрями.

— Судить можно, Павел Михалыч. Иная у нас теперь жизнь, совсем не похожа на прежнюю. Первый год

мы, бедняки, хлеб досыта едим, в ноги мироедам не кланяемся. И опять же, озимь до чего хорошая из-под снега обнажилась!

— Всю паровую землю засеяли?

— Одни рубежи остались.

— А кулаки шипят? Науськивают на Советскую власть?

— У волка, понятно, одна думка: овцу ободрать! Да это каждому известно. Притом же сила их не та. Отнял народ силу кулацкую. Возьмите Афонюшку Бритяка! Куда он годится против общества? А ведь раньше ворочал делами, и сам черт ему кадило раздувал.

Попрощавшись с Жердевыми, Октябрев вышел из избы первым и посмотрел на двор Бритяка, где ограбили когда-то Рукавицына. Странные мысли и чувства овладели им: здесь совершился поворот его судьбы. Октябрев сильно дрогнул левой щекой, поднялся в седло и выравнял коня голова к голове со Степановым.

— Ничего старики? — улыбнулся Степан.

— Добрые они у тебя, — промолвил Октябрев с тихим вздохом.

К бывшей гагаринской усадьбе подъехали они со стороны пруда, где красовались в своих ранних нарядах сизые вербы и через плотину с оживленным шумом падала вешняя вода. Отсюда особенно пышно выглядела белая колоннада барских хором, у подножия которых набирали соки шаровидные кусты жасмина, колючие розы и краса весны — сирень.

С горы покатился, громко лая, бурый грудастый пес; за ним вывалила на дорогу шумная ватага детворы и остановилась перед всадниками.

— Папочка! Папочка! — радостно закричал белокурый мальчик в аккуратном пиджачке из домотканого сукна. Разогнавшись, он ловко вскарабкался по стремени к Степану на седло и победным взглядом окинул стоявших на дороге детишек.

— Молодец, Петя, пойдешь в кавалерию, — похвалил Степан, обняв малыша, и оглянулся на Октябрева — Узнаешь быстровскую породу, Павел Михалыч?

— Неужели? — тронутый какими-то воспоминаниями, взволнованно отозвался Октябрев.

Он нагнулся и взял к себе на седло бойкую девочку, стоявшую впереди других и не спускавшую с него синих глаз. Сказал, усаживая поудобнее:

— А ты, красавица, чья будешь? Девочка шмыгнула носом:

— Варька Огрехова! Мы тута живем с тетей Матреной, а тетя Настя — на парниках, у нас огурчики зацвели, а Буланку дядя Кондрат повел ковать, у нее копыто треснуло, а Николка обещал привезти из города книжку…