— Что мне с тобою делать, толкуй? — спрашивал одноглазый. — Отряды носятся по деревням! Хлеб ищут, скот и разное добро отнимают у тех, кто на город ходил!

А таких, как ты, на месте приканчивают! Степка при езжал — злее пса рыскает, проклятый! Про тебя на сходе речь вел: ловите, мол, или бейте, где попадется!

Старик не отходил от племянника. Однажды ночью перетащил раненого в омшаник, поближе к избе, с глаз долой. Не то приметят — беда!

Жил Вася Пятиалтынный одиноко, похоронив одну за другой трех жен. Дети были взрослые: дочь Алена замужем в Татарских Бродах, сын Севастьян работал пекарем в Орле, а теперь где-то воюет. В свое время Пятиалтынные были в числе богачей. У них имелось двенадцать десятин земли, сад, пасека. Но год от года Вася стал загуливать сильнее, потерял в какой-то потасовке глаз и при помощи кумовьев да всяких знакомцев, любивших попьянствовать на чужбинку, живо промотался.

Так обманула жизнь, надсмеялась судьба. Раньше сам Афонюшка Бритяк почел за честь породниться с ним, женившись на его криворотой сестре, а теперь все откачнулись. Даже собственный сын, говорят, поносил отца нехорошими словами…

Обнаружив Ефима у себя в сарае, Вася Пятиалтынный сначала испугался, потом обрадовался. С одной стороны, очень опасно скрывать мятежника, с другой — старика обуяло горделивое сознание, что именно к нему, осмеянному и забытому всеми, пришел раненый племянник. Целые дни проходили в хлопотах. Пятиалтынный выглядел бодрее. Посверкивая вытаращенным глазом, хихикал и глумился над Степаном.

— Побегай… Это тебе не самогонные аппараты ломать! А меня не тронь — я на город не хаживал!

И действительно, никто к Васе Пятиалтынному не заглянул. Да вообще жизнь, взбаламученная восстанием, постепенно утихла. Люди старались забыть о непоправимо жутком вчера, вернуться к делам и заботам трудовых будней.

Ефим лежал целыми днями без движения, прислушивался к голосам на деревне. Он безошибочно определял, чем занимались жердевцы. Работы, сменявшие одна другую, будто листочки календаря, приближали неотвратимую осень. То с поля доносился звон косарей и характерное стрекотание жаток. Потом заскрипели подводы, груженные снопами… Мощным гулом отозвались им на токах молотилки, яростной дробью ударили цепы. — Как там дома? — спросил однажды Ефим.

— Петрака зарыли. А меньшой — на манер твоего — в бегах, — проворчал старик. — Аринка, сказывают, побывала в тюрьме. Нашкодила с Клепиковым, дуреха!

Ефиму хотелось узнать о здоровье отца. Вася Пятиалтынный догадался, мотнул серой бородой:

— Емельяныч поправился, бог дал. Привезли. Чахлый дюже — подкормить бы, да все выгребли и Мархавка от рук отбилась. Лается, камнями в окна пуляет!

— Изведут батю комбедчики…

— Толкуй! Сейчас у них новых бед на семь лет! Старое быльем поросло!

Разноголосо кричали грачи, кружась над деревней и скопляясь в огромные стаи для дальних перелетов. По утрам на омшаник пробирались заморозки, стонал и выл северный ветер. Затем выпал снег.

Ефим пробовал вставать… Нет, силы покинули его и, должно быть, надолго. Рана гноилась. Предстояли тяжкие месяцы борьбы с недугом. Зачем? Не проще ли разрядить маузер в висок?

Он потянул из кобуры светлую костяную ручку, привычным движением дослал патрон… Черт возьми, до чего просто решается запутанное дело!

Но кто это там? В просвете приоткрытой двери ссутулилась фигура Васи Пятиалтынного. Глаз лукаво прищурен, на одутловатом лице пьяная ухмылка.

— А почему, пропащая ты голова, о семье не спросишь? — придвинулся старик. — То есть, о собственной семье? Пущай жена — не жена, а от родной кровинки не отказывайся!

— Чего? — не понял Ефим.

— Настька тебе дочь принесла, вот чего! Не слыхал? Поздравляю! Давай-ка, по христианскому обычаю, горло промочим!

И поднес наполненный первачом стакан. Ефим медленно, дрожащей рукой, заложил маузер обратно в кобуру. Взял стакан и выпил до дна.

— Молодец! — восхищенно крякнул одноглазый. — Это ли не лекарство? Толкуй! Фруктовая — из виндерок — мертвых подымает! Только ею и выправил тебя! А дочь, ей-богу, хороша! Видел нынче — приехали к Тимохе Жердеву всей оравой.

Он махнул рукой, хмелея:

— Пущай будет дочь! Какой убыток? Теперь на кажную живую душу земли поровну дают!

Отвернувшись, Ефим не слушал… Сдавил руками голову, затих, плечи мелко вздрагивали. Он лежал весь день и вечер, не проронив ни звука. Потом попросил дядю привести к нему Аринку. Пошептался в темноте с сестрой и снова замолк.

Ночью Вася Пятиалтынный пришел по привычке наведаться, но Ефима не застал.

Шумели клены и березы в ночных аллеях, выбеленных первым снегом. За темным оврагом стонала под натиском ветра дубовая роща. Над прудом качал ветвями, осыпая звонкое серебро инея, старый барский сад.

Хрустальной зыбью подернулась вода, отражая стройный бельведер и пышную колоннаду богатого дома. Когда-то из тех громадных окон лился ровный свет, слышались звуки рояля, и все казалось таким легким и безмятежным. Но сейчас в комнатах стояла плотная тишина, пахло густо осевшей пылью, разлитым керосином и мышами.