Шрифт:
— Недавно прихожу я в госпиталь, а он там ораторствует среди раненых. Только почернел весь, вроде обуглился, да стал еще злее.
— Выходит, человек — самая живучая сила! — убежденно прогудел Тимофей. — И на войне сражается, и дома с нуждой бьется… и все дышит!
Он помолчал и со вздохом добавил:
— Раньше воевали пиками да саблями. Теперь придумали пушки, пулеметы. Чтобы не поодиночке, а целыми ворохами народ класть! Неужто и жить иначе нельзя?
Степан повернулся к отцу.
— Вот мы и хотим жить иначе. Народ никогда не начинал войны, ее затевают богатеи! Заметьте, каждую войну называют последней, а вся история человечества есть история войн. Нас избавит от этих ужасов коммунизм! Они, — указал Степан на детей, — будут свободны по-настоящему.
Степан был во власти новой идеи, затмившей в нем остальные чувства, идеи созидательной, трудовой. Сначала он вынашивал ее в себе, затем поделился с Николкой и Настей, а сегодня решил сообщить родителям.
— Мы к вам, в Жердевку, не надолго, — начал Степан, взглянув на жену, как бы удостоверясь в необходимой поддержке. — Решено в гагаринском имении организовать сельскохозяйственную коммуну. Сейчас там пригрелся один тип… делами правит скверно.
— Коммуну?.. — неуверенно переспросил Тимофей. А Ильинишна только рукой повела, будто желая и не смея отогнать эту новость, грозившую ей разлукой с сыном.
— Да, папаша! Создадим коллективное хозяйство тружеников, которые вчера работали на бритяков и Гагариных, а завтра станут работать на себя.,
Он с увлечением говорил, какая великолепная земля предоставляется в распоряжение коммунаров! Какой лес! И сад, и дом, и надворные постройки! Для начала во всяком случае этого достаточно.
Тимофей слушал и соглашался: куда там! Барская вольница, есть к чему руки приложить… Но шуточное ли дело — бросить родное гнездо, податься на чужбину!
К вечеру около избы стали собираться жердевцы. Всем хотелось взглянуть на Степана, занимавшего такой высокий пост, и на его выросшую семью. Ребятишки вертелись перед окнами, бабы ныряли в сени. Мужики долго откашливались за дверью, словно испрашивая позволения, степенно входили в избу.
— Не помешаю? — краснея от смущения, задержался на пороге новый председателъ сельсовета Роман Сидоров, высокий, с богатой пепельно-сизой бородой.
— Милости просим, — Ильинишна встала с лавки, уступая место.
Но Роман, поздоровавшись, остался из Почтения к уездному начальству на ногах.
Прибежал Чайник.
— С новиной вас — раз, с филлиповкой — преддверием рождества — два, с прибавкой семьи — три, — зачастил Чайник, помчавшись по избе и успевая на ходу выпить из кружки квасу, выхватить с загнетки на прикурку уголек и осмотреть барашек Степановой шапки.
— Ты все тот же балабол, Тарас! — усмехнулся Тимофей.
— По Тараске салазки, по Ермошке гармошка, по дураку шлык! Я не один — эх-ма! Таких еще целая тюрьма!
Пришел Алеха Нетудыхата, черный, будто вымазанный дегтем, а четыре его сына, тоже черные, приземистые, задержались с девками в сенях. Пришли братья Адоньевы: хромой Архип и краснощекий, точно женщина, Проняка.
Все это был народ осторожный, имущий, хотя и не богатый, трудом добывший себе маленькое крестьянское счастье и не рисковавший им понапрасну. Степан не помнил, чтобы кто-нибудь из них выступал на собрании. Они всегда стояли в толпе и прислушивались к другим. И на город не ходили, отсиживаясь в хлебах.
Мужики разобрали привезенные Степаном газеты. Со смехом и удивлением рассматривали нарисованного буржуя, у которого вместо брюха — куль золота.
Беседа шла медленно, издалека, с перекуром.
Степан обрадовался мужикам. Он как раз думал, что хорошо бы потолковать о коммуне с жердевцами, не собирая специального схода.
Глава четырнадцатая
Распахнув дверь на веранду, Гагарин крикнул:
— Стой! Руки вверх!
— Сдаюсь, полковник… не делайте мне второй пробоины в груди, — глухо и насмешливо ответил слабый голос.
— Кто вы такой? — удивился Гагарин, почувствовав что-то неприятное в словах пришельца.
Тот молча оттолкнул руку с браунингом, направленным в него, шагнул через порог. И здесь, в освещенной комнате, пошатнулся… Под расстегнутой гимнастеркой виднелись бугристо накрученные полотенца, уродующие фигуру незваного гостя.
Гагарин высоко поднял брови.
— Ефим?
— Виноват… не по форме… да что поделаешь? Беда одного рака красит! — криво ухмыльнулся Ефим и вдруг озлился. — Там у вас какая-то балда вздумала из ружья палить… Жаль, если я в потемках обмишулился — был бы покойник!