Настя отошла к окну и постояла там, делая вид, что смотрит на улицу. Однако глаза ее ничего не видели. Сдвинув брови, она думала о будущем, которое начиналось среди этих чужих вещей, о своих мечтах и тяжкой судьбе…

— Хочется жить домом, а занимаемся домодельщиной, — опять словами Степана сказал паренек, угадав Настины мысли.

— Да я ничего… Просто не привыкла. Не знаешь, что и как тут делается.

— Привыкнешь!

Николка исчез, и вскоре из коридора донеслись его торопливые шаги.

— Принес! — он распахнул дверь и закружился по комнате с целым снопом темно-бордовых георгинов.

Веснушчатое лицо мальчишки горело победным огнем, из растоптанных сапог, донашиваемых со Степановой ноги, выжималась жижа.

Не слушая больше благоразумных доводов, Николка разбудил Машу. Он был в восторге от девочки, озиравшейся с какой-то недетской серьезностью. Начал агукать и приплясывать. Маша строго обводила комнату ни на чем не задерживающимся взглядом, но вдруг, открыв улыбкой пустой ротик, издала радостный звук.

— Понимает! — ликовал Николка. — Экая пухлявка! Того и гляди заговорит!

Настя просияла тихой, доверчивой улыбкой. Она похудела в больнице и стала совсем тоненькой, а глаза — яснее и глубже. Большие и чистые, они отражали перенесенное страдание.

— Берегись, Николка, глаза выцарапает, — пошутила Настя, следя за каждым движением малютки, вызывавшей в материнском сердце гордость и умиление.

— Не выцарапает! Мы с ней будем дружить! Развернув одеяльце, Настя сменила пеленки и поднесла дочь к груди. Маша сразу угомонилась.

Между тем Николка растопил печку. Ему не сиделось на месте. Он с уважением поглядывал на Настю, еще недавно бросавшую остатки героического гарнизона навстречу врагу… На столе появился привезенный из Жердевки пирог, начиненный яйцами и пшенной кашей, — подарок Ильинишны. Медный чайник заиграл на рубиновых углях тоненьким голоском, постепенно усиливая звук, и вдруг захлопал крышкой, зафыркал клубами пара.

На окна с посвистом и завываньем ветра наваливались влажные сумерки. Николка зажег настольную; лампу.

«Что-то мне. Степан недоговорил перед отъездом? Какое тут затеяно дело?» — вспомнила Настя последнюю беседу с любимым.

Степан забежал к ней в больницу, взволнованный ответом из Питера на запрос о детях Быстрова. Оказывается, мать у них умерла и ребята жили одни, без куска хлеба, без призора. Настя горячо одобрила решение Степана немедленно ехать за сиротами, хотя ей было тяжело и страшно оставаться одной в такое время.

— Вот привезу трех сынов и распрощаюсь с городом, — сказал Степан. — Ну, в крайнем случае поработаю в исполкоме до весны. До выздоровления Октябрева. Эх, Настя! По земле томлюсь… Там — на пашне и ниве, на росистом лугу — наша жизнь!

— Господи! — вспыхнула Настя счастливым румянцем. — Нам бы только клочок земли, а избу-то смастерим! Я умею из глины кирпичи самановые делать. Можно пуковую — из соломы.

Усмехнувшись тайком, Степан продолжал как бы без всякой связи с предыдущим разговором:

— Вызвал я агронома Вйтковского, управляющего бывшим имением Гагарина. Прошу дать отчет о хозяйстве. «Какой отчет?» — недоумевает. «Обыкновенный, говорю: чем занимаетесь, сколько получили дохода…» — «Помилуйте! Чем заниматься, если имение разграблено? Никаких доходов, товарищ председатель!»

Настя широко открыла удивленные глаза:

— Агроном, ученый человек, а врет! Сама видела — бочки с маслом привозил на базар!

— Это от собственных коров. А в хозяйстве — и земля, и скот, и многочисленный инвентарь — «абсолютно бездоходны»! Выходит, как говорят гадальщики, пустые хлопоты в казенном дому!

Они засмеялись, и Степан уверил ее на прощанье:

— Вернусь — потолкуем… Хорошую идею дал нам, бесприютным, товарищ Ленин. Только браться надо за дело с умом…

Настя много размышляла об этих словах, о странной улыбке Степана, таившей что-то недосказанное. И теперь, за чаем, она спросила у Николки:

— Что вы тут делаете? Ну, пришли вечером: ты — из школы, он — с работы… Небось скучно?

— Нет! Совсем не скучно, — тряхнул белесыми вихрами Николка. — Я уроки учу, братка книжки читает! Погляди у него в шкафу! И Некрасов, и Толстой, и Пушкин есть!..

— А говорите о чем?

— О коммуне, — брякнул Николка и, прочитав недоумение на лице Насти, добавил: — Собираемся в гагаринском имении коммуну устанавливать. Туда всем можно, кроме богатеев.

Настя повернулась к окну. Увидела в темноте яркую россыпь городских огней. Открыла форточку и полной грудью вдохнула холод ночи.