Шрифт:
Стучать в дверь пустого кабинета было бы глупо, а открыть дверь и войти, не постучав, – опасно. Вот и нарезал Петр Иванович бесшумные суетливые круги, отклячив упитанный зад, вытягивая шею и тараща глаза.
Полина Андреевна телодвижения Петра Ивановича взяла на заметку моментально. С минуту она заинтересованно выжидала: чем же дело кончится… Но потом не выдержала.
– Петр Иванович! – вкрадчивым голосом тюремной надзирательницы окликнула она полковника. – А Анатолия Юрьевича нет!
– А он мне и не нужен! – буркнул в ответ недовольный её назойливостью Петр Иванович.
Оскорбленная в лучших чувствах, Полина Андреевна упрямо поджала губы и сверкнула глазами. После непродолжительной паузы она всё же нашлась:
– А я, между прочим, и не к вам обращалась!
Шокированный полковник оторопело огляделся. Других Петров Ивановичей в пределах прямой видимости не наблюдалось…
В коридоре вообще не было никого, кроме него и Полины Андреевны.
"Вот же старая карга!" – подумал Пётр Иванович, но связываться не стал.
Он открыл дверь кабинета, зашёл и заказал разговор с Украиной.
Когда его соединили со старым сослуживцем, Петр Иванович всё ещё кипел от негодования. Наверное поэтому, ничего путного из состоявшегося общения, кроме рассказа о том, как его достала выжившая из ума старуха, у него не получилось…
Халява
В конце 94-го, вместо продовольственных денег, окончательно обнищавшим офицерам стали выдавать продовольственный паёк. Перечень входящих в него продуктов был строго нормирован, и поначалу ценовая чехарда за забором академии на него не влияла. Естественно, что желающих отказаться от полновесного пайка в пользу его напрочь обесценившегося денежного эквивалента не находилось.
Во всей этой истории было только одно "но".
В пайке, помимо целого списка вполне востребованных продуктов, наличествовали три непопулярных крупы: пшено, перловка и горох. Пару месяцев эти кулинарные изгои копились в адъюнктской, в углу широкого подоконника, скрытые от начальственного ока плотной шторой. Потом пузатые полиэтиленовые кулёчки попались на глаза Полине Андреевне. И Полина Андреевна заинтересовалась…
Выяснив, что содержимое кулёчков никому не нужно, она впала в ажиотацию. Плотоядно косясь в сторону подоконника, она плаксиво объяснила, что её сын-инвалид нигде не работает, а на жалкую пенсию сводить концы с концами никак не получается. Адъюнкты, естественно, отдали Полине Андреевне злополучные крупы, и незамедлительно были наказаны подробнейшим рассказом о том, как она теперь будет хорошо питаться, поправится и, наконец-то, снова станет нравиться мужчинам.
Поймав недоумение на лицах молодых офицеров, Полина Андреевна, безмятежно, с детской непосредственностью пояснила:
– Это у меня лицо старое… А тело ещё молодое. И на ласку отзывчивое!
– Упаси Господь столько выпить! – заметил майор Колька Кокорин, дождавшись, когда за Полиной Андреевной закроется дверь.
– Да, уж! Пожалуй, мы столько не пьём! – поддержали остальные.
Промолчал только один из адъюнктов. И не потому, что не был солидарен с однокашниками. У его молчания была совсем другая причина: он был в курсе соотношения денежного содержания адъюнктов и оплаты труда работающих ветеранов войны. В своё время у него были в подчинении ветераны, и он знал, что им начисляют двойной (по закону) оклад. Со всеми набавками, вкупе с ветеранской же пенсией и огромной выслугой – это всё равно не такая уж и большая сумма. Но, даже в грубом приближении, она заметно превышает денежное содержание любого из них. И делит Полина Андреевна эти деньги на двоих со своим сыном-алкоголиком, а не на троих-четверых, как это обстояло в семьях адъюнктов, чьи жены, из-за отсутствия постоянной прописки, в переживавшем депрессию Питере на работу не принимались.
Адъюнкт промолчал, но ему стало неловко за неуклюжую жадность бабы Поли.
Впрочем, в случившемся был и свой плюс: после разговора с Полиной Андреевной вопрос «Куда девать пшено и перловку?» перед получавшими паёк офицерами больше не стоял. Пять долгих месяцев баба Поля, к вящему удовлетворению адъюнктов, приходовала продовольственные неликвиды их пайков. Со временем она завела для них свои мешочки и перестала многословно благодарить своих благодетелей «за их необыкновенную доброту». Процедура отоваривания крупами приобрела рутинный характер.
– Где мой паёк? – спрашивала Полина Андреевна молодых офицеров, не обнаружив на подоконнике полиэтиленовых мешочков с пшеном и горохом.
– На складе опять день выдачи сместили… – виновато разводили руками адъюнкты и пожимали плечами.
– Ну-ну… – недоверчиво хмурилась наша героиня и испытующе смотрела им в глаза: врут, или и в самом деле складские напортачили?
– Заходите завтра! – говорили ей начинавшие раздражаться офицеры, и она уходила, что-то недовольно бормоча себе под нос.
Надо полагать, гневалась.
На шестой месяц выдачу пайков прекратили.
В тыловых верхах сообразили, что кормить офицерские семьи для обнищавших Вооружённых Сил стало задачей самоубийственной.
Явившаяся за крупами Полина Андреевна обнаружила их необъяснимое и обидное отсутствие.
– Халява кончилась! – объяснили ей этот прискорбный факт адъюнкты.
Через три дня их, всех четверых, вызвали «на ковер» к заместителю начальника академии по науке. Плотный лысоватый генерал-лейтенант был в ярости.