Понятно, что после этого секрет продержался недолго. История разошлась по городу, набрала ход и наконец достигла ушей Мисси ван Дюссельдорп. Она недолго думая обратилась к закону, и Вернона заставили сдать кровь еще раз. На этот раз выяснилось, что отец действительно он.

– Господи, Вернон. О чем ты думал? – спросил я его тогда.

– Подлог – это нехорошо, знаю, но я пытался спасти свой брак, парень! Иногда, чтобы сохранить что-то хорошее, приходится делать что-то плохое.

История с подменой анализа попала в местные газеты, а потом по чьей-то прихоти была подхвачена национальными средствами массовой информации – вызвала, как говорят, «общественный резонанс». На какое-то время, благодаря этому скандалу, наш городок приобрел известность: все о нем слышали. Да, мы тоже попали в историю. Джулия, жена Вернона, бросила его и забрала с собой детей; Мисси ван Дюссельдорп подала на него в суд, требуя возмещения ущерба и средств на содержание ребенка. (Сына она назвала Оззи.) Жизнь Вернона, откровенно говоря, развалилась, но по циркулировавшим в городке слухам я понял, что в последнее время он повеселел и начал приспосабливаться к своему новому положению холостяка. Его видели на людях уже с несколькими женщинами.

Мы покинули парковку «Вигглз» и потихоньку вернулись в кабинку. Я спросил:

– Ты иногда видишься с Мисси? Или с Оззи?

Он покачал головой:

– Что? С ней? Нет, черт побери! Ее семья и близко меня не подпускает. Они все жутко ненавидят меня.

Он помолчал и неожиданно ухмыльнулся. Такая реакция удивила меня. Должно быть, я как-то выразил неодобрение, потому что еще через мгновение он добавил:

– Прости, Джорджи. Просто… ну, каждый раз, когда я смотрю вон туда, я будто вижу ее, правда. Так и стоит перед глазами.

Я оглядел почти пустой ресторан. Он пригнулся ближе:

– Вот туда… на салатную стойку. Там мы с ней этим и занимались, после закрытия. – Он хмыкнул.

Похоже, он и меня приглашал посмеяться за компанию. В моем воображении прочно устроился образ пары, ритмично двигающейся там, где сейчас стояли миски с зеленью, холодными овощами и заправками. Может, я был в неподходящем настроении, может, на нервы мне действовали финансовые трудности и то, что я опять пришел к нему просить денег. Но факт остается фактом: ничто в этой ситуации не показалось мне забавным. Господи Исусе, брат, хотелось мне сказать, что с тобой?

Но я ничего не сказал. Вместо этого я похлопал себя по карману:

– Это в последний раз, Верн. Обещаю.

Я нарушил свое обещание.

Когда со мной связалась «ПостКо», момент для них был самый благоприятный. Я уже много лет рвал задницу, но так и не сумел вывести бизнес на тот уровень, на котором он находился в момент смерти отца. Задумка с дизайнерским яблочным сидром провалилась. Нам пришлось взять новый кредит под залог дома, и мне удалось вернуть Вернону лишь часть его тайных финансовых вливаний. Внутренне я признавал, что откусил кус не по зубам, и жалел о возвращении в Гарден-Сити. Но я был слишком горд, чтобы рассказать об этом кому-нибудь. Бетани знала, что дела идут не слишком хорошо, но даже не представляла, насколько все плохо.

Мать снова вышла замуж и уехала во Флориду. Вернон и его «Вигглз» процветали; он даже вновь сошелся с Джулией.

– Она так меня любит, – говорил он с небрежной ухмылкой, – что не может жить без меня!

Брат никогда не напоминал о долгах, но само их существование действовало мне на нервы, особенно после рождения детей. Я опять чувствовал себя человеком второго сорта – как будто снова стал худшим защитником футбольной команды, последним на поле, и снова запарывал блоки. Вернон в бытность свою хавбеком иногда вообще не видел ситуации на поле, но он несся вперед, прорывался через заслоны и приносил команде очки – а остальные вопили от восторга. Я мечтал бежать из Гарден-Сити.

Что касается Бетани, то она никогда не чувствовала своей связи с этим городом. Она продолжала работать в библиотеке и считала место терпимым, несмотря на низкое жалованье. Казалось, появление детей на время сделало ее счастливой, обеспечило жизни позитивный центр – во время обеих беременностей она принципиально не пила и не курила, мы жили в радостном ожидании, – но за родами каждый раз следовало резкое разочарование, и Бетани с еще меньшей сдержанностью возвращалась к прежним привычкам. Когда же я сделал ей замечание и сказал, что она слишком часто прикладывается к бутылке, она заявила: «Ну да! Представь, я пытаюсь наверстать упущенное».

Однажды в офисе, когда я был в депрессии и сам уже не верил собственным оптимистичным словам (кто я такой, в конце концов?), раздался телефонный звонок.

– Это тот самый Джордж Янг, который служил в армии и с почетом вышел в отставку?

– Послушайте, я не собираюсь больше страховаться…

– Тот самый Джордж Янг, который во время войны в Заливе занимался дознанием и работал с пленными?

Я собирался повесить трубку, но после этих слов заколебался.

– Угу. Кто говорит?

– Мы хотели бы поговорить с вами. Возможно, мы могли бы предложить вам работу.

Я никогда не слышал о такой организации, как «ПостКо». После пяти минут разговора он предложил мне прилететь для интервью в Мэриленд за счет фирмы. Неделей позже я получил подъемные и расплатился с долгами.

Когда я узнал, что Берти из битлов – из тех, других, разумеется, – я почувствовал сильное любопытство, но твердо решил не показывать, что этот факт произвел на меня сильное впечатление.

– Наверное, тогда все было совсем иначе…

Мои слова были, по существу, приглашением к рассказу. Но он ответил только: