На горизонте стояло красное зарево: вдалеке горели нефтяные скважины. Черные воронки туч напоминали перевернутую горную гряду – будто громадная когтистая лапа опустилась с небес и одним жутким взмахом разодрала твердь.

Нам было приказано постоянно держать при себе винтовки с магазинами на тридцать патронов. Даже переводчиков снабдили оружием и бронежилетами. Я видел несколько человек с приборами ночного видения, что было просто абсурдно.

Поначалу ехать было очень удобно – пустое широкое шоссе, открытое со всех сторон. На эту дорогу вполне можно было бы посадить тяжелый грузовой самолет. Но затем на горизонте появилось множество черных точек. Издалека в них не было заметно ничего необычного. Как будто мы подъезжали к жилью – точно так же в Аризонской пустыне появляются вдали насквозь прожаренные солнцем стационарные трейлерные поселки. Знаете, где можно заправить машину и добыть банку газировки из холодильника. Все в машине подались вперед, чтобы лучше видеть. Судя по карте, в этом месте не было никакого жилья.

Нет, эти точки, – подъехав ближе, мы замедлили ход, – это были машины. Они валялись повсюду, некоторые на боку или вообще вверх колесами, среди воронок и невероятной россыпи похожих на конфетти обломков – разбитых вещей и военного имущества. Мы ехали дальше, лавируя между скелетами машин и обнаруживая их все больше и больше. Наконец нам было приказано остановиться и выгрузиться.

Мы почти не разговаривали. Вероятно, на нас действовали трупы, и я не имею в виду те, что лежали на земле среди обломков. Скорее те, что не смогли выбраться и остались в машинах. Вот вам и индюшки – эти тела выглядели так, будто их оставили в микроволновке на несколько часов. Они и пахли-то не слишком сильно, тоже как индюшки. Да и для гниения было еще слишком рано. Раз познакомившись с запахом гниющего тела, его уже не забудешь, но здесь этот процесс еще даже не начался. За вонью тлеющих покрышек и бензиновых выхлопов, за сладким тошнотворным парфюмерным запахом – должно быть, в багаже было много награбленной парфюмерии для жен и дочерей – сильно ощущался запах мясного жаркого.

Оказалось, что после волос и одежды легче всего горят губы. Не важно, в каком положении находился человек – все еще за рулем, на капоте или вообще отдельно, в стороне от машины; не важно, целым он был или поврежденным (а некоторые части этих тел все еще дымились), – но все они, труп за трупом, казалось, ухмылялись. Ошеломленные увиденным, мы начали осматриваться. Говорить было не с кем. Ни одной души, которую можно было бы допросить. Видя вокруг одно и то же, мы невольно ускоряли движение, и вскоре все дружно перешли на бег. Так мы спешили выбраться оттуда. У меня появилось жуткое ощущение, что, хотя поисками вроде бы занимаемся мы, на самом деле наблюдают за нами. Чем дальше, тем сильнее. За нами внимательно следили. И тех, кто наблюдал за нами, невозможно было обмануть – о нет, только не их! Они знали о нас все. Понимали, что мы шокированы. Может, поэтому они все ухмылялись?

Я рассказываю об этом не для того, чтобы попугать или продемонстрировать раскаяние. Я не хочу сказать: «Знаете, это же стыд, нам не следовало туда являться! И вообще, нашим надо было позволить революционной гвардии отступить домой с веселыми песнями. Послушайте, нам, верно, надо было сосредоточить воздушные удары исключительно на персонале идеологической службы, а войска, вместо пятисотфунтовых и вакуумных бомб, осыпать „сникерсами“ и убедительными листовками о пользе позитивного мышления.»

Нет, я рассказываю об этом по другим причинам. Дело в том, что в тот день я узнал цену. Разумеется, я был потрясен и испытывал отвращение; я не люблю об этом вспоминать и тем более задумываться. Но этот день кое-чему научил меня, закалил, дал силы и возможность понять политику взрослого мира – а позже и стать контрактором. Вот что я крепко усвоил: то, что все мы принимаем как данность, что ценим и любим, остается жизнеспособным только благодаря нашей готовности делать это.

Никто не хочет говорить об этом, никто не хочет признавать эту жестокую готовность; каждый хотел бы загнать ее с глаз подальше – но многие ли из нас хотят жить иначе? У многих ли критиков хватит духу отказаться от защиты, которая реализуется ценой подобных действий? Во всяком случае, вопрос этот решается не на личностном уровне, он гораздо серьезнее чьей-то личной правды. Фундамент цивилизации уходит глубоко, очень глубоко – и, что бы ни говорили, достигает ада.

Поэтому я стою на своем. Позволить тем людям уйти было бы серьезной стратегической ошибкой и вообще неправильно, имея в виду возможные последствия. Этим – этим мы заплатили за собственную правоту. Если смотреть глобально, прав не всегда тот, кто поступает как положено юным скаутам; вот только детям мы этого не говорим. Нет, борьба за правое дело – страшный процесс, сметающий на своем пути многое и многих. Не только тиранов и злодеев, но и тех, кому не повезло, кто оказался в неудачном месте в неудачное время, кто ничего не натворил, – в общем, да, невинных людей. Всякий, кто скажет иначе, необъективен или пытается оправдаться. А может быть, просто лжет себе. Мне не доставляет удовольствия это говорить, но невинные не только умирали и будут умирать – они должны умирать.

Отслужив свой срок, я не стал продлевать контракт. Даже если бы мне этого хотелось, Бетани, думаю, не поддержала бы меня. В конце первой войны в Заливе командование, вместо того чтобы отправить меня обратно в Англию, заставило напрасно болтаться в Дохе. Бетани ждала меня в Англии, безуспешно пытаясь получить разрешение на работу и найти себе место. Она задыхалась в узких рамках существования жены военного и никак не могла приспособиться к тамошнему климату. «О Джордж, я никогда не видела, чтоб с неба текло столько воды, – читал я в ее письмах, сидя на корточках под куском брезента в Дохе и пытаясь хоть так спрятаться от неистового солнца. – Теперь я понимаю, почему у человека может появиться желание сунуть голову в духовку». Я принял это заявление за попытку мрачно пошутить, но в июне, когда мы наконец вновь соединились, я понял, что у Бетани серьезная депрессия. Тогда же меня начало беспокоить ее растущее пристрастие к выпивке.

Никогда не забуду, в каком состоянии мы с ней тогда встретились. В транспортном самолете С-47 на пути в Англию я жестоко простыл; всю кампанию в Заливе я был здоров и прекрасно себя чувствовал, но резкая смена климата и недосып подкосили меня. А Бетани решила отпраздновать наше воссоединение и забронировала места на уик-энд в модном загородном отеле, расположенном в роскошной старинной усадьбе под Нортхэмптоном. До того я думал, что жалобы на холод в ее письмах преувеличены (в конце концов, она выросла в Северной Дакоте!), но в тот уик-энд я понял, что она имела в виду. Никогда в жизни я не чувствовал такого дискомфорта! Проведя в комнате с каменными стенами и волглыми простынями отвратительную ночь, прерываемую приступами кашля, и промерзнув до костей, я поднялся и, буквально дрожа от лихорадки, выдал откровенную нелепицу: заявил, что прекрасно себя чувствую, что на самом деле чувствую себя лучше. Когда Бетани ненадолго вышла из комнаты, я склонился над фарфоровым тазиком, помнившим, наверное, еще бакенбарды Гладстона, и изверг из себя полпинты слизи. Я натянул на себя всю одежду, какая была, и остаток июньского дня безуспешно пытался отогреть кости; я живо представлял, как бросаю в камин какую-нибудь старинную безделушку или картину маслом, как вспыхивает в его пасти жаркое пламя. Перед ленчем Бетани залпом выпила второй стакан джина с тоником, и мы попытались поговорить. За время разлуки мы разучились разговаривать друг с другом, и нам пока не удавалось нащупать верный ритм в отношениях. Мы позволили уговорить себя и присоединились к компании других гостей имения. Это были несколько английских супружеских пар; у них у всех почему-то были странной формы задницы, они кутались в толстые свитера и жизнерадостно рассуждали о крокусах. Время шло, моя лихорадка усиливалась, и постепенно все вокруг стало каким-то призрачным и нереальным. Где-то около двух часов вдруг объявили, что появилось солнце, и мы всей толпой бросились на улицу – но я так и не успел его увидеть.