–  Узнаете, Адам Иосифович?

Куницкий побледнел, уголки губ дрогнули, растерянные глаза покорно смотрели на незнакомца, которому дрожащая рука протянула обратно страшный изобличительный документ. Но Федор Васильевич (впрочем, он мог назваться и Павлом Петровичем, и Кузьмой Николаевичем, и еще кем угодно) фотографию не взял, сказал довольно дружелюбно и мягко:

–  Возьмите себе… на память. Мне она ни к чему… С нас достаточно негатива.

Эта последняя фраза объяснила Куницкому все. Он понял, откуда и зачем пожаловал к нему этот человек с выпуклыми скучными глазами и небрежным равнодушным взглядом. Его охватил тот парализующий страх, который наводит кобра на кролика. Если бы этот человек начал не с фотографии, а с подписки, которую Куницкий давал в СД, или с упрека, почему перестал ходить к телеграфу, как было условлено, или еще с чего-нибудь, Куницкий, возможно, взял бы себя в руки, попытался противиться. Но жуткая фотография напомнила ему: за подобное нет прощенья. Это конец.

Жалкий и беспомощный, он опустился на диван, стиснув руками поникшую голову, и молчал. Федор Васильевич спросил:

–  Нас тут никто не слышит?

В ответ Куницкий покачал головой.

–  Не надо отчаиваться, - как будто даже участливо заговорил Федор Васильевич.
– Ваша жизнь и ваше будущее в ваших руках. Повторяю: в ваших. От вас потребуется выдержка и терпение. Ума же вам не занимать. Слушайте меня внимательно. Как информатор, как заурядный шпион вы нам не нужны. Спросите - кому это нам? Западу, свободному миру, где вас высоко ценят как талантливого и перспективного ученого, будущего Нобелевского лауреата.

Как сквозь сон слушал Куницкий спокойный, мягкий голос незнакомца и с каждым словом все острее вникал в смысл его речи, пока наконец не уловил спасительную соломинку, и поднял голову. Взгляд его упал на мимозы, и тогда он вспомнил, что сейчас должна звонить Муза Григорьевна.

–  Ко мне сейчас должны прийти, - тихо выдавил из себя глухие слова.
– Я жду товарища.

–  Встречу надо отменить. Сейчас же позвоните, чтоб не приходили.

И Куницкий позвонил Музе Григорьевне на работу и что-то такое врал, извинялся, но встречу отменил.

Федор Васильевич дал Куницкому первое поручение: достать копию научного труда, за который Куницкий, Валярчук и Слугарева представлены к Сталинской премии. Труд этот имел гриф "секретно", но, как тогда показалось Куницкому, задание это было не столь уж страшным, и выполнение его не потребовало большого труда. Получая из рук Куницкого эти материалы, спустя две недели после первой встречи, Федор Васильевич сказал многообещающе:

–  Пусть это будет с вашей стороны пустяковый аванс в счет вашего великолепного будущего на Западе. Счет на ваше имя открыт в одном из швейцарских банков. А пока возьмите на мелкие расходы.
– И он передал ему несколько пачек советских денег. Потом сообщил пароль и велел ждать указаний.

И вот сегодня, в день рождения Музы Григорьевны, с самого утра Куницкому позвонили на работу и сказали, что его хочет видеть прогрессивный журналист из Австрии, борец за мир, друг Советского Союза Милош Савич. Они встретились в институте. Савич кратко изложил цель своего визита: он пишет книгу о польских евреях, участниках антигитлеровского Сопротивления, и, конечно же, книга будет неполной без очерка об Адаме Куницком. Теплая солнечная погода позволила им вести беседу на свежем воздухе в небольшом садике перед зданием института.

По мнению Куницкого, материал, который он передал какому-то Федору Васильевичу, никакой секретности не содержал, и поэтому он считал, что своим поступком не нанес вреда государству. Как бы между прочим, так сказать, для ясности сообщил о том, как после войны он навсегда оставил Польшу, как устроил свою жизнь на Западе, при этом старался поразить воображение Куницкого.

Разговаривали на польском. Куницкий не очень охотно, скуповато, с наигранной скромностью, старался быть немногословным, держался с достоинством и тактом. Савич разыгрывал наивность и беспечность.

–  Помимо того, что вы крупный ученый, вы - герой Сопротивления. Но кто об этом знает? Никто. Это несправедливо. Каждый должен получать по заслугам. Вы своего еще не получили. Но вы получите. У вас все впереди. Мир узнает вас, слава придет к вам с Запада.

И вдруг эти последние слова Савича напомнили ему Федора Васильевича. Куницкий помрачнел, весь насторожился в ожидании чего-то неприятного, он чувствовал, как погружается в состояние подавленности и страха, в то состояние, которое находило на него не однажды, особенно в последние два месяца.

–  А скажите, пан Адам, - Савич перешел на дружески-покровительственный тон, - у вас не появлялось желание возвратиться на родину?
– И голос, и взгляд Савича были многозначительны.

Куницкий правильно понял его взгляд.

–  Вы имеете в виду Польшу?

–  Ну, хотя бы… - Савич сделал выразительную паузу, давая понять, что он имел в виду не только Польшу, а ту родину, где тебе хорошо, как любил говорить его отец.
– Вы вправе спросить меня, - продолжал Савич, - почему я покинул Польшу? Отвечу: я искал свободу, я нашел ее. Потом, у меня отец на Западе. Кстати, один мой знакомый… журналист был в Штатах и встречался с вашим дядей. Он довольно преуспел в бизнесе. Предприятие его процветает. Вы не имеете с ним связи?