Слугарев полюбопытствовал, что за случай произошел сегодня с Морозовым, но Тихон уклонился от рассказа: неприятно было еще раз пережить эту мерзость. Да и зачем оно сотруднику госбезопасности, который пришел по другому делу. И он сказал:

–  Верят свидетелям и документам. А нет этого - и веры нет.
– И, взглянув на Слугарева холодно, исподлобья, махнул рукой: - Что об этом зря толковать. Давайте лучше ближе к делу.

–  У вас есть свидетели, Тихон Кириллович, - мягко, доброжелательно сказал Слугарев и, достав из кармана пиджака фотографию Леокадии Кунцевич, протянул ее Морозову.
– Узнаете этого свидетеля?

–  Пани Кунцевич!..
– В глазах Тихона сразу сверкнула радужная вспышка и тут же погасла, уступив место молчаливой скорби.
– Что она? Жива? Давно это было, кажется, а по правде, и совсем недавно - каких-нибудь десять лет.

Слугареву казалось, что он рассматривает фотографию с теплым изумлением, что женщина - пани Кунцевич - небезразлична ему, и, конечно же, на Тихона нахлынули воспоминания и вызвали сложные чувства.

–  Жива она, здорова, - сказал Слугарев.
– Заведует ателье во Вроцлаве.

–  Да-а, мастерица она что надо, высшего класса.
– Ласковые глаза Тихона устремились в пространство.

Тогда Слугарев достал фотографию Ядзи, вернее, листовку с портретом Ядзи, за голову которой гестапо обещало тысячу марок и две коровы. Подал листовку Тихону со словами:

–  А вот еще один ваш свидетель. Узнаете?

Тихон дрожащей крепкой рукой взял листовку, встал, высокий, костистый, лобастый, и жадными горящими глазами впился в фотографию. Он с усилием напрягал память, воскрешая встречи и образы давно минувших дней. Наконец глаза его потеплели, лицо озарила мягкая ясная улыбка. Сказал тихо:

–  Помню, встречались. Всего один раз, и то случайно, у Леокадии. А она что, запомнила меня? Она жива?

–  Это моя жена. Вы знаете, кто командовал партизанским отрядом "Пуля"?

–  Как не знать. Ян Русский.

–  А вы знаете, кто скрывался под этим псевдонимом?

–  Говорят, кто-то из наших. Леокадия сказывала, что какой-то советский офицер. Настоящей фамилии его, конечно, она не знала.

–  Фамилия его - Иван Слугарев - ваш покорный слуга.

–  То есть?
– изумленный свет вспыхнул в глазах Тихона.
– Вы и есть тот самый Ян Русский?

–  А вы и есть тот самый легендарный мститель-одиночка, который в Беловире наводил ужас на фашистов?
– вместо ответа сказал Слугарев, улыбаясь застенчивой дружеской улыбкой. Лицо его сияло. Ему хотелось по-братски обнять Морозова, но какая-то натянутая робость и сомнения во взгляде, в жестах, в голосе Тихона сдерживали Слугарева. Он смотрел на Морозова восторженными глазами, а тот отвечал ему почтительным, задумчивым взглядом, в котором были и признательность, и что-то неопределившееся, нерешенное, - видно, он мучительно боролся с какими-то сомнениями и предчувствиями. И все же Морозов покорял Слугарева своим простодушием и добротой, в нем было что-то располагающее к откровенности. Даже не верилось, что этот тихий застенчивый человек мог совершать в одиночку такие подвиги, о которых ходила молва. Возможно, эта народная молва преувеличивала, желаемое выдавала за действительное, возможно, в Беловире действовало несколько таких одиночек и небольших групп, а все их дела приписывали одному.

Морозов продолжал рассматривать фотографии. Особенно его почему-то интересовала Ядзя.

–  Как сейчас вижу ее, - говорил он слегка дрожащим голосом.
– Красивая она была в ту ночь. Но запомнилась не потому, что красивая. По другой совсем причине. Когда увидела меня в форме немецкого офицера, растерялась. Глазенки горят: вижу в них и страх и решимость. На все девчонка готова. Того и гляди - пулю влепит. Я догадывался, что при ней должно быть оружие. Смотрю на нее так ласково, даю понять, что я не враг и худа ей не желаю и не сделаю. И Леокадия немножко смутилась. Я ушел тогда, а покоя долгое время на душе не было: а вдруг девчонка проговорится. Да что толковать, покоя вообще в тех условиях быть не могло, ты это должен понимать.

И Слугарев понимал, не сводя теплого, сердечного взгляда с Морозова. Все, что говорил Тихон о его неожиданной встрече с Ядзей на квартире у Леокадии, совпадало с рассказом и Кунцевич, и Ядзи. Они глядели друг другу в душу, и в какой-то миг мысли их встретились, и первым эти мысли вслух произнес Слугарев, произвольно перейдя на приятельское "ты":

–  Послушай, ты бежал из эшелона с военнопленными через верхний люк, когда везли в Германию? Втроем вы бежали…

–  Да, втроем, - подтвердил Тихон уверенно, не отводя испытующего взгляда.
– Ты был первым. А третьего, Ермаком звали. Он из Белоруссии. Здоровенный такой. Его я хорошо помню.

–  Ты прыгал последним, - с нарастающим волнением продолжал Слугарев.

–  Я замешкался: у полотна шел патруль. А потом поезд набрал скорость. Еще километров десять проскочили…

И уже не было между ними настороженной отчужденности, - все стерлось, и они смотрели друг на друга теми же глазами, как десять лет назад в переполненной теплушке, когда открывали верхний люк, чтоб выбраться из неволи на свободу. Засуетился в хлопотах Тихон, появилась на столе бутылка "Столичной" водки, припасенная на всякий чрезвычайный случай, а уж более подходящего случая и быть не могло. И потекли сначала бурным потоком, а затем плавной рекой воспоминания о пережитом, трудном, страшном, порою невероятном и немыслимом. Блестели влагой глаза, дрожал взволнованный голос, - Тихон смотрел на Слугарева и все сокрушался: