Таким образом, отношения Музы Григорьевны с Адамом Куницким и ее мужа с Любочкой Попковой были, как говорится, легализованы.

Михаил Петрович в душе недолюбливал "друга дома" и, в отличие от Музы Григорьевны, не признавал в нем выдающегося таланта ученого, но в силу некоторых обстоятельств не только терпел его, но вынужден был ему покровительствовать.

А обстоятельством этим был Мирон Андреевич Серый - человек влиятельный, располагающий большой властью, человек, в чьем высоком покровительстве нуждался сам Михаил Петрович.

Еще учась в аспирантуре, Куницкому посчастливилось познакомиться с женой Серова - Елизаветой Ильиничной.

Знакомство перешло в дружбу, Куницкий стал изредка бывать в доме Серых, познакомился с Мироном Андреевичем и сумел ему понравиться. Затем Куницкий познакомил Елизавету Ильиничну с Музой Григорьевной. Женщины, несмотря на разницу в возрасте, скоро обнаружили духовное родство и подружились. Властные, энергичные натуры, обе эти женщины вели бурную и активную деятельность не только в сфере своей службы, - Муза Григорьевна работала в одном из институтов Академии наук, - но и часто вторгались в область деятельности обоих супругов, разумеется, в определенных границах.

Когда недавно заведующий лабораторией Михаил Петрович Валярчук был назначен директором НИИ, Муза Григорьевна поинтересовалась:

–  И кого же ты думаешь поставить вместо себя?

Михаил Петрович легко понял истинный смысл ее вопроса, без обиняков ответил:

–  Его, дорогая, его. Нашего гения - Адама Юзефовича Куницкого.

–  К чему столько иронии, Миша? Разве у тебя есть более достойные кандидаты?

–  Более достойных нет и быть не может, - все тем же игривым тоном ответил Михаил Петрович.
– А более способные, конечно же, есть.

–  Ты имеешь в виду Ядвигу Слугареву?

–  Да, Ядвигу Стефановну.

–  Ух, как ты ее величаешь.

–  Я и Куницкого так величаю.

–  Вот и напрасно: Алеку не нравится, когда его по-польски называют. Называй его Александром Иосифовичем. А лучше всего - Алеком.

–  Несолидно, дорогая, он кандидат, через месяц-другой будет доктором. А я его - Алеком. Тебе можно, а мне нельзя. Я, как-никак, с твоего благословения, его начальник.

Да, встреча с Морозовым взволновала Валярчука не на шутку. Войдя в квартиру, он осторожно, не замечая, отстранил от себя Машеньку, бросившуюся к отцу с криком:

–  Папа, папочка, а у меня сегодня две "пятерки".

Эта невнимательность к девочке и какой-то растерянный вид мужа не могли пройти мимо острого бдительного взгляда Музы Григорьевны.

–  Машенька, иди в свою комнату, занимайся. Видишь, папа устал.

Муза Григорьевна поцеловала черные вьющиеся волосы дочери и проводила ее в детскую. Затем прошла в кабинет мужа вслед за Михаилом Петровичем. Вид у нее был встревоженный, как у птицы, почуявшей опасность. Карие круглые глаза еще больше округлились в напряженном ожидании, свежий румянец исчез с чистого, без единой морщинки овального лица, обычно выразительного и подвижного, а сейчас застывшего, окаменелого.

–  Что-нибудь с премией?
– спросила она.

–  С премией? Что с премией?
– рассеянно переспросил Михаил Петрович, весь поглощенный мыслями о встрече с Морозовым, и потом, точно очнувшись, сообразил, о чем его спросили: - С премией полный порядок. Представлены трое - я, Адам и Ядвига. Министр дал понять, что шансы у нас большие. Он надеется, что все будет в порядке.

–  Ядвигу не надо было, - крохотный рот Музы Григорьевны скривился в недовольную гримасу.
– Сталинской премии она недостойна.

–  Ты несправедлива, дорогая. Мне лучше знать, какой вклад внесла Ядвига Стефановна в наше открытие. Строго между нами говоря, может, ее вклад был решающим, - резко, тоном, не допускающим сомнения, сказал Михаил Петрович, взглянув на жену исподлобья. И в этом взгляде, и в тоне его было что-то раздраженное и недружелюбное.

Обиженное лицо Музы Григорьевны вспыхнуло ярким румянцем, она строго поджала пухлые губы, машинально провела своей маленькой розовой рукой по чистому ясному лбу и потрогала высокую прическу крашенных под яркую блондинку волос, - этот жест был хорошо знаком Михаилу Петровичу, - и порывисто вышла из кабинета.

"Обиделась. А что я такого сказал? Да, конечно, я не прав, тем более сегодня ее день, день ее рождения. А все из-за того ефрейтора. Надо извиниться. Я не должен показывать свое настроение. Чуткость и внимательность - основа семейной жизни". Рассудив таким образом, Михаил Петрович вышел на кухню, где жена угрюмо нарезала ломтики осетрины. Он остановился у двери и посмотрел на жену полным обожания взглядом. Он глядел на ее изящную, как статуэтка, фигуру, на стройную, почти девичью талию, которую подчеркивали круглые бедра, красивые точеные ноги, и, вспомнив Куницкого, подумал: "Такая не может не нравиться мужчинам. Такой нельзя без поклонников… И, к сожалению, без любовников тоже". Он подошел к ней вплотную, взял ее за плечи и уткнулся лицом в ее волосы, говоря: