Шрифт:
— Что хочешь, длай… не даетъ больше… ужъ я ругалась-ругалась… эіопъ! говорю, — вспомни барынины благодянія…
— Ничего, Епистимія Сидоровна, спасибо теб, я обойдусь…
— Изъ за процентовъ тоже… ну, статочное ли дло: ломитъ двнадцать годовыхъ? Я, матушка барыня, не уступила: довольно съ него, Искаріота, десяти…
— Ахъ, Епистимія Сидоровна, еще разъ спасибо теб, но, право, я въ такихъ тискахъ, что и двадцать спроситъ — дашь, да поклонишься.
— Какъ можно, барыня! упаси Господь! Это даже слушать страшно.
A между тмъ, вещи то изъ таинственныхъ узловъ лежатъ себ въ сундукахъ на ея квартир, и эіопъ, и Искаріотъ этотъ мнимый, корыстолюбіе котораго она столь энергично клеймить, — въ дйствительности — никто иной, какъ сама она Епистимія Сидоровна Мазайкина, любезно-врная Епистимія, какъ иронически зовутъ ее Сарай-Бермятовы.
Что она Сарай-Бермятовыхъ чиститъ и тащитъ съ нихъ, правда, осторожною и деликатною рукою, но за то все, что только можетъ, замчаетъ кое кто со стороны… Между прочими, суровый, врный слуга — крпко уважаемый Епистиміей — угрюмый Евсй Скорлупкинъ.
— Сестрица! Вы бы хоть поосторожне, — сдерживаетъ онъ ее, — надо совсть имть…
Она складываетъ руки и умоляюще смотритъ на него прекрасными синими глазами:
— Братецъ! не осуждайте… Ну что? Все равно: не сегодня, завтра рухнутъ… Чмъ чужимъ въ лапы, лучше же я свою пользу возьму…
— Оно такъ, да все же…
— Братецъ! Кабы я для себя… Для Гришеньки стараюсь… все ему пойдетъ…
И умолкали упреки на устахъ суроваго Евся, потому что сына онъ любилъ паче жизни и чести своей.
Изъ семьи Сарай-Бермятовыхъ особыя отношенія сложились y Епистиміи съ Модестомъ, котораго она, по возвращеніи изъ Москвы, застала гимназистомъ шестого класса. Она сразу замтила въ немъ большое сходство съ Симеономъ, и наблюденіе это наполнило ее тоскливою злобою.
— Такой же змй изъ зменыша выростетъ!
И, такъ какъ, несмотря ни на что, продолжала она Симеона любить до того, что часто пролеживала въ горькихъ слезахъ напролетъ безсонныя ночи, то этотъ мальчикъ сталъ для нея какъ бы символомъ той отрицательной части, которую она сознавала въ своемъ сложномъ чувств къ Симеону. Модестъ для нея сталъ Симеономъ вн любви къ Симеону. Наблюдая Симеона, она могла мучительно страдать отъ сознанія его грубости, сухости, разврата, эгоизма, но не могла — до сихъ поръ не могла! — относиться къ нему съ тмъ холодомъ ненависти, съ тмъ мстительнымъ злорадствомъ, съ тою послдовательностью глубоко затаенной, но тмъ боле прочной вражды, которыхъ ей противъ него такъ хотлось… Но, разглядвъ въ Модест второго будущаго Симеона, только еще вдобавокъ съ фантазіями, лнтяя и безъ характера, она перенесла на него вс недобрыя чувства, которыхъ не сумла имть къ Симеону настоящему. По наружности не было лучшихъ друзей, чмъ Модестъ и Епистимія, a — въ дйствительности, Епистимія даже сама не отдавала себ полнаго отчета, насколько она презираетъ и ненавидитъ этого опаснаго мальчишку, вымещая на копіи гнвъ, который была безсильна выместить на оригинал. И все, что есть хорошаго и положительнаго въ Модест, возбуждаетъ въ ней вражду и жажду испортить и разрушить. И все, въ чемъ онъ противенъ и гадокъ, радуетъ ее какою то зминою радостью.
— Погоди ты y меня, материнское утшеніе! — со злобою думаетъ она, сочувственно улыбаясь глазами и ртомъ, когда Ольга Львовна поетъ хвалы уму, способностямъ и блестящимъ успхамъ Модеста:
— Это геній растетъ въ нашей семь! настоящій геній!
На семнадцатомъ году Модеста Епистимія сдлала его своимъ любовникомъ — безъ всякой страсти, съ холоднымъ цинизмомъ профессіональной развратницы, исключительно ради удовольствія надругаться надъ его юностью такъ же, какъ когда то Симеонъ надъ ея молодостью надругался. Развратила мальчишку и сейчасъ же и оборвала эту короткую связь, очень ловко передавъ Модеста въ распоряженіе одной изъ самыхъ распутныхъ и извращенныхъ бабенокъ губернскаго города. Эта госпожа обработала будущаго генія такъ, что онъ едва кончилъ гимназію и въ университетъ вошелъ неврастеникомъ и алкоголикомъ, съ притупленною памятью, быстро утомляющеюся дятельностью мысли, отравленной 24 часа въ сутки иллюзіями и мечтами эротомана… A въ молодежи тогда какъ разъ начиналось то помутнніе декаданса, которое, во имя Діониса и революціи плоти, вылилось потомъ ливнемъ порнографіи въ литератур и половыхъ безобразій, и преступленій въ жизни. Нырнулъ въ эту пучину Модестъ и вынырнулъ таковъ, что даже возвратившійся въ то время на родину Симеонъ, всякое видавшій, только руками развелъ предъ удивительнымъ братомъ своимъ:
— Хорошъ!
A старики, тмъ временемъ, стали подбираться съ этого на тотъ свтъ. Первымъ ушелъ изъ міра Викторъ Андреевичъ, унесенный апоплексическимъ ударомъ ровно черезъ недлю посл того, какъ хинью пошло съ аукціона послднее именьице Ольги Львовны, заложенное, перезаложенное и стоившее Сарай-Бермятовымъ столькихъ процентныхъ платежей, что врядъ ли не трижды покрыли они и самый капиталъ. За Викторомъ Андреевичемъ, какъ врный оруженосецъ за своимъ рыцаремъ, вскор послдовалъ угрюмый Евсй. Ольга Львовна тоже не надолго пережила мужа: всего два года ревновала она ко всмъ память его, какъ при жизни ко всмъ ревновала его живого. И y дворянъ Сарай-Бермятовыхъ, и y мщанъ Скорлупкиныхъ оказались новые домодержатели: въ дворянской семь — Симеонъ, въ мщанской — Епистимія. Потому что не доврила она идола своего Гришутку вздорной баб матери и, по смерти Евся, поселилась вмст съ овдоввшею сестрою, чтобы имть за мальчикомъ постоянный надзоръ, котораго не чаяла отъ Соломониды.
— Вонъ она храпитъ, засвистываетъ… такъ бы и сына прохрапла, колода надменная, кабы не я!
Почтенная Соломонида Сидоровна Скорлупкина принадлежала къ тмъ избраннымъ женскимъ натурамъ, которыя обязательно должны давать пріютъ въ обширномъ тл своемъ очередному бсу какого нибудь смертнаго грха. Отдавъ въ юности щедрую дань бсамъ лжесвидтельства и блуда, посл амурной исторіи съ водовозомъ, красавица едва ли не отдала нкоторой дани бсу человкоубійства. Ибо водовозъ ея, — вздумавшій было возобновить пріятный свой романъ съ нею и, на отказъ, разразившійся угрозами обо всемъ увдомить мужа, — хотя и получилъ краткую взаимность, но вслдъ затмъ преподозрительно умеръ отъ холерины, неосторожно покушавъ пирожка, испеченнаго доброжелательною мамою Авдотьею. Вс эти обстоятельства совершенно отвратили Соломониду Сидоровну отъ романическихъ приключеній, такъ какъ спокойствіе въ жизни она цнила превыше всего, и возвратили ее на путь супружескихъ добродтелей. Но, къ сожалнію, посрамленный бсъ блуда прислалъ на свое мсто бса чревоугодія и лакомства, a нсколько позже, когда бывшая красавица приблизилась къ тридцати годамъ, то пожаловалъ и бсъ — не то, чтобы пьяный, но большой охотникъ до сладкихъ наливокъ, которыя великолпно варила мама Авдотья. Когда послдняя, волею Божіею, помре, это искусство, съ нею вмст умершее, было едва ли не главною причиною горькихъ слезъ, пролитыхъ старшею дочерью надъ материнскою могилою. Раскормили эти два бса Соломониду Сидоровну до того, что стала она всить, при не весьма большомъ рост, восемь пудовъ безъ малаго, a ликъ ея издали походилъ не столько на черты человческія, сколько на выходящую надъ горизонтомъ красную полную луну. Когда она овдовла и осиротла, сосди качали головою:
— Ну, закрутить теперь Скорлупчиха… спустили звря съ цпи!
Но, ко всеобщему изумленію, Скорлупчиха не только не закрутила, но повела себя даже гораздо лучше, чмъ при живомъ муж, котораго она боялась и терпть не могла. Прозаическіе бсы не ушли изъ нея, но попятились, чтобы дать просторъ новому высшему бсу лицемрія. Ей вдругъ понравилась роль честной вдовы, богомольницы по муж, своемъ злод, постницы и молитвенницы, которая — даромъ, что еще не старуха и не обглодокъ какой нибудь изъ себя, — на гршный міръ не взираетъ, веселія бжитъ, на пиры и бесды не ходитъ, на мужской полъ очей не подъемлетъ и, кабы не сынъ-отрокъ, ушла бы она, вдовица горе-горькая, въ монастырь, похоронила бы скорби свои и благочестивыя мысли подъ черною наметкою. Такъ какъ по смерти Евся оказались неожиданно довольно порядочныя деньжонки, то къ бсу лицемрія пристегнулся родной его брать, бсъ гордыни: ставши по сосдскому мщанству изъ первыхъ богачихъ, Соломонида Сидоровна заважничала ужасно и начала держать себя — мало съ высокимъ, съ высочайшимъ достоинствомъ, точно она сосудъ, наполненный драгоцннйшимъ елеемъ, И важничала она съ такимъ прочнымъ убжденіемъ, что мало по малу заразила имъ и домъ свой, и всю родню, и сосдство. Когда она, подъ вдовьей наколкою, величественно колыхаясь обильными мясами, облеченными въ черный кашемиръ, шествовала въ церковь, можно было подумать, что идетъ мстная королева, — настолько почтительно раскланивались съ нею солидные мщане, a шушера и легкомысленная молодежь, еще издали ее завидя, спшили свернуть въ первый переулокъ, либо проходной дворъ: