И, убравъ свое вязанье въ комодъ, ршила лечь спать. Въ это время глухой и мягкій топотъ, дойдя къ ней сквозь закрытыя окна въ необычайно позднее для этой части города время, заставилъ ее выглянуть на крыльцо домика своего. Въ господин, мимо прохавшемъ, она узнала Симеона Сарай-Бермятова, возвращавшагося отъ Эмиліи Федоровны, и язвительно улыбнулась про себя въ темнот, и нехороши, и оскорбительны для прохавшаго стали ея мысли.

Медленно раздлась она въ каморк своей, пошмыгала кистью правой руки по лбу, груди и плечамъ, что должно было обозначать молитву, и, засунувъ длинное и худое тло свое подъ байковое одяло, прикрутила лампочку.

Но сонъ не шелъ. Нехорошія, темныя мысли, разбуженныя ныншнимъ разговоромъ съ Симеономъ, ползли въ ум, какъ дорожка муравьевъ, свивались въ воспоминанія отшедшаго, пускали ростки и побги новыхъ плановъ…

Разговоръ не былъ для нея неожиданностью, хотя и сейчасъ она размышляла про себя, передвигая подъ лвую щеку маленькую пуховую подушку-думку;

— Эхъ, скорехонько немножко дло двинулось… раненько… не созрли планы-прожекты мои… Незрлое яблоко съ дерева рвать, — оскомины не набить бы…

И думала она, ворочаясь въ темнот и слушая тиканье часовъ въ зальц и бурный самодовольный храпъ, черезъ дв комнаты, сестры своей, матери Григорія, Соломониды, — думала она о томъ, что, вотъ спшащія обстоятельства приближаютъ къ ней самое важное, что когда-либо было въ ея жизни и еще можетъ быть…

— Когда быть-то? — горько улыбнулась она въ облегавшую ее ночь, — старуха становлюсь… Здоровьишко истрачено… Могила ползетъ навстрчу… Новаго въ жизни не наживу ничего… далъ бы Богъ успть — со старымъ раздлаться… Эка Соломонида сегодня разоспалась! Должно быть, вишневку на ночь пила. Словно органъ! Такъ и насвистываетъ…

И, слушая этотъ ликующій, захлебывающійся храпъ, который не давалъ ей спать, подумала безъ досады и злобы, равнодушно, какъ бы отмчая въ ум давно ршенное и извстное:

— Вотъ такъ-то всю жизнь… Теперь спать мшаетъ… Смолоду жить мшала… Такъ всю жизнь! Думала и вспоминала…

Вся молодость Епистиміи — съ дтства, какъ себя помнитъ — прошла въ томъ, что кипла въ ней неопредленная, могучая любовь къ кому-то, куда-то въ пространство бгущая, и задыхалась она отъ обилія чувства, ее волнующаго, и мучительно искала, куда его пристроить, какъ и гд собою за него пожертвовать…

— Собакой хозяина искала, — мрачно думаетъ она, мигая въ темнот горящими глазами, — собакой при людяхъ хотлось быть… ну, вотъ теб, душка, и вышелъ твой выигрышъ: будешь собакою вкъ доживать… одинокою, старою собакою… То-то! было дур смолоду — не забывать себя, не стелиться половикомъ подъ чужія ноги…

Вотъ — эту самую Соломониду, старшую сестру, храпящую тамъ столь счастливо и сыто, — не возила ли она, съ двнадцати лтъ возраста, какъ добрая лошадь, на плечахъ своихъ, выручая ее изъ всхъ бдъ и невзгодъ молодого мщанскаго двичества въ суровой, замкнутой, старозавтной и бдной семь, гд всякая копейка гвоздемъ приколочена, и угрюмый трудъ съ утра до вечера держитъ всхъ, отъ стараго до малаго, за горло своею костлявою рукою? Соломонида слыветъ красавицей — румяная, блая, пышная, a она, Епистимія, маленькій, худенькій заморышъ, только глаза — по ложк, всхъ смущающіе необыкновенною голубою красотою своей… И нтъ y ребенка гордости и счастья больше того, что сестра ея — вотъ эта самая красавица Соломонида, ради которой шныряютъ мимо оконъ франты-чиновники, приказчики, вольноопредляющіеся, писаря, здятъ, рисуясь станомъ и усами, на борзыхъ коняхъ молодые офицеры. A красавица — на всхъ нуль вниманія, только дуется самодовольствіемъ, стрляетъ глазами, да хохочетъ, распвая жестокіе романсы. У строгой, жадной, сердитой матери, озвренной бдностью, все подъ замкомъ, каждый кусокъ сахару на счету, a Соломонида сластена…

— Пишка, укради!

Епистимія крадетъ… Пришла мать изъ людей — первое дло, проврка по състному шкафу…

— Это кто y меня тутъ хозяйничалъ?

Пухлыя щеки Соломониды блднютъ… Епистимія видитъ и шепчетъ:

— Небось… я одна…

И бжитъ изъ горницы нарочно съ такимъ преступнымъ видомъ, что мать бросается слдомъ, ловя ее и швыряя на ходу вслдъ, чмъ ни попадя:

— Ага, воровка! ага, каторжная! Ты опять? Ты опять?

Трещатъ по худымъ щекамъ Епистиміи жестокія пощечины, прядями падаютъ выдранные волосы изъ первой юной косы, заплеваны ея небесныя ясныя очи… Волченкомъ воетъ Епистимія, забившись на погребицу… Ничего! A Соломониду все-таки выручила. Ну, и пусть! Соломонида нжная, она побоевъ боится, подъ бранными словами дрожитъ, какъ осиновый листъ, — ей нельзя вытерпть такое… A мн что? Я желзная… Да я за нее… Ну, и пусть!

Семнадцатый годъ Епистиміи. Длинная она, тонкая, какъ свча. Голубые глаза радостные каждымъ взглядомъ міръ любовно обнимаютъ и Бога хвалятъ. Живетъ она y замужней сестры, Соломониды Сидоровны Скорлупкиной, въ родняхъ, не въ родняхъ, въ работницахъ, не въ работницахъ. Весь домъ, все хозяйство на себ держитъ. Соломонида только медовые пряники жевать уметъ, да чаи распиваетъ круглый день… Въ пятомъ часу утра встаетъ Епистимія къ работ, за полночь ложится… Но много силы и воли въ двушк и нтъ ея веселе и счастливе пвчей птицы на свт…

A старый баринъ Викторъ Андреевичъ Сарай-Бермятовъ на Чукотскій носъ ухалъ золото искать и покойника Евся Скорлупкина, мужа Соломониды, увезъ съ собою. Прошелъ мсяцъ, другой, — взбсилась Соломонида. Нтъ ея сонливе и лниве ни на какую работу, a — когда молодой водовозъ, Петруха Веревкинъ, привозитъ раннимъ утромъ воду въ бочк, Соломонида уже тутъ, какъ тутъ: и ворота отворила, и въ сарай проводила, и ужъ сливаютъ они, сливаютъ воду то тамъ съ сара… всего десятокъ, много два ведеръ надо перелить изъ бочки въ чанъ, a времени уходитъ — въ пору утечь цлому пруду…