Не было человка, котораго Иванъ Львовичъ не старался бы обратить такъ или иначе въ шута своего. И, такъ какъ былъ онъ уменъ, образованъ, смолоду даже къ профессур готовился и діалектикъ былъ превосходный, то потха людьми давалась ему легко, a наслаждался ею онъ безконечно… Въ роскошномъ кабинет его на письменномъ стол, подъ статуэтками Версальской Діаны и Венеры Милосской, лежали въ плюшевыхъ переплетахъ два толстые альбома. На одномъ была надпись — «Глупости Ивана Львовича Лаврухина», на другомъ — «Глупости моихъ знакомыхъ». Въ первомъ записей почти не было, хотя Иванъ Львовичъ самъ съ гордостью предлагалъ вписывать въ альбомъ каждому желающему все, что тотъ замтить глупаго въ его словахъ или поступкахъ. Во второй онъ собственноручно и съ наслажденіемъ вписывалъ каждый вечеръ издвательства надъ всми своими встрчами въ теченіе дня… Понятно, что, не смотря на любезное хозяйское приглашеніе, гости пользовались альбомомъ «Глупостей Ивана Львовича Лаврухина» неохотно и осторожно, либо вписывали туда, подъ видомъ его глупостей, тонкую или грубую, кто какъ умлъ, лесть… Но однажды безпардонный племянникъ Ивана Львовича, Вася Мерезовъ, накаталъ туда про дядюшку цлый фельетонъ, читая который старикъ такъ взбленился, что мсяца два не пускалъ племянника къ себ на глаза.

Этотъ Вася Мерезовъ былъ едва-ли не единственнымъ существомъ, къ которому Иванъ Львовичъ чувствовалъ прочную привязанность. Такъ какъ между старикомъ и молодымъ племянникомъ замчалось большое сходство, то губернскіе злые языки увряли, будто Вася Мерезовъ Ивану Львовичу не только племянникъ, но и сынъ побочный. Тмъ обстоятельствомъ, что покойная мамаша Васи Мерезова, Зоя Львовна, приходилась Ивану Львовичу родною сестрою, злые языки нисколько не смущались. A напротивъ утверждали, будто антипатія, почти ненависть, которую Иванъ Львовичъ открыто показывалъ мужу другой своей сестры, Ольги Львовны, Виктору Андреевичу Сарай-Бермятову, и всему ихъ потомству, иметъ подобное же происхожденіе: будто бы Иванъ Львовичъ до безумія влюбленъ былъ въ обихъ сестеръ своихъ и не могъ простить Сарай-Бермятову, что тотъ спасъ отъ его навязчивости старшую — красавицу Ольгу. Отъ младшей же, Зои, онъ, будто бы, добился полной взаимности, а, когда плоды таковой обозначались, выдалъ сестру за весьма родовитаго, но еще боле разореннаго и уже пожилого дворянина Мерезова, который y Ивана Львовича былъ въ долгу, какъ въ шелку.

Правду-ли, нтъ-ли говорили злые языки, врно было одно: Васю Мерезова Иванъ Львовичъ любилъ, насколько лишь способна была его насмшливая натура, — племянниковъ же Сарай-Бермятовыхъ не хотлъ знать. Васю Мерезова считали непремннымъ наслдникомъ дяди Лаврухина, о Сарай-Бермятовыхъ говорили съ сожалніемъ:

— Неужели онъ даже никакихъ крохъ не бросить этимъ несчастнымъ? Такъ-таки и достанется все этому Васьк-шалуну?

Впрочемъ, даже и тутъ имя Васьки-шалуна произносилось съ ласковою улыбкою, потому что, при всхъ своихъ безпутствахъ и дурачествахъ, ужъ очень симпатиченъ уродился паренекъ: широкая великодушная натура, озаренная безграничнымъ весельемъ, доброжелательствомъ и ласкою ко всему міру…

Несмотря на антипатію Ивана Львовича къ Сарай Бермятовскому «отродью», Симеонъ Сарай-Бермятовъ оказался управляющимъ длами Лаврухина. Устроилъ ему это отецъ его университетскаго товарища Вендля, старый дисконтеръ Адольфъ Исааковичъ Вендль, одинъ изъ немногихъ людей, которыхъ Иванъ Львовичъ удостоивалъ чего-то врод уваженія.

— За Адольфомъ Вендлемъ y меня въ альбом не записано ни одной глупости, съ удивленіемъ говорилъ онъ.

И прибавлялъ со вздохомъ:

— Во всей губерніи одинъ умный человкъ, да и тотъ жидъ.

A Вендль, еще при первомъ знакомств, приглашенный расписаться въ альбом глупостей Ивана Львовича, не уклонился и написалъ нчто, но — по-еврейски, a перевести отказался. Иванъ Львовичъ сталъ втупикъ. Узнать, что написалъ Вендль, ему крпко хотлось, a знакомымъ евреямъ показать боялся: вдругъ Вендль написалъ что-нибудь такое, что сдлаетъ его, Лаврухина, смшнымъ? Наконецъ онъ ухитрился: сфотографировалъ автографъ Вендля и послалъ снимокъ въ Петербургъ къ знакомому оріенталисту, какъ будто бы текстъ, встрченный имъ въ рукописи. Переводъ пришелъ:

— Веселый мудрецъ! Если бы теб удалось собрать сюда глупости даже всего міра, поврь: всъ ихъ не перетянетъ тяжесть глупости потерять время, которое ты употребилъ, чтобы ихъ собрать…

Доволенъ афоризмомъ остался Лаврухинъ или нтъ, неизвстно, но тонкость того обстоятельства, что Вендль отчиталъ его на язык, недоступномъ губернскому обществу, онъ оцнилъ весьма и сталъ относиться къ старику съ большимъ вниманіемъ.

Когда Вендль, по смерти стараго лаврухинскаго управляющаго, рекомендовалъ Ивану Львовичу пригласить новымъ Симеона Сарай-Бермятова, Лаврухинъ съ изумленіемъ воскликнулъ:

— Что я слышу? Я, кажется, долженъ записать въ альбомъ первую глупость Адольфа Вендля?

— Можете, — отвчалъ старикъ, — но не ране, чмъ черезъ годъ.

Конечно, и Симеонъ прошелъ черезъ обычныя лаврухинскія глумленія, включительно до милаго предложенія — красть, но въ мру… ха-ха-ха! не зарываться… иначе… ха-ха-ха! въ Сибирь упеку, хоть вы мн и родня… ха-ха-ха!

— Сколько же именно я могу красть? — спокойно спросилъ Симеонъ.

Лаврухинъ этою неожиданностью былъ сбитъ съ позиціи, но самолюбіе не позволило спасовать.

— Мн кажется, любезнйшій племянникъ, — ха-ха-ха! — что въ такихъ щекотливыхъ вопросахъ, — ха-ха-ха! — ршаетъ только своя рука владыка… ха-ха-ха!

— Нтъ, — еще спокойне возразилъ Симеонъ, — я въ дловыхъ отношеніяхъ своей руки-владыки не признаю. Надо обусловить. Вы предложили мн жалованье, дв тысячи рублей въ годъ. Этого мн по бюджету моему мало. Вы такъ любезны, что предлагаете мн добирать дефицитъ кражею. Я согласенъ. Такъ вотъ — сколько же вы разршаете мн красть?

Иванъ Львовичъ начиналъ терять почву подъ собою: