— A что мн? Я тутъ орудіе, человкъ посторонній… Ты попросилъ y меня помощи, я теб сказала, что помощь моя будетъ стоить столько то, ты заплатилъ, я помогла, — и сегодня, вотъ, ты самъ же, какъ только пріхалъ, поспшилъ заявить мн, что мы квиты… Ну, квиты, такъ квиты. Но права психологической критики чрезъ это я, надюсь, не лишена…

— Зачмъ же помогла, если врила, что помогаешь во вредъ мн? — недоврчиво усмхнулся Симеонъ.

Она искусственно удивилась, широко открывая алмазы глазъ.

— Да кто ты мн? Мужъ? братъ? отецъ? любовникъ? Э, миленькій! «Було колькы», какъ говоритъ мой кучеръ Ничипоръ… Имешь свой разумъ въ голов, на что теб моя маленькая женская смтка… Квиты, голубчикъ, — квиты!

Онъ, насупясь, молчалъ въ табачномъ дыму, a Эмилія едоровна, смнивъ ироническій тонъ на дловой и согнавъ улыбку съ лица, говорила строго и раздльно, совтуя такъ, будто приказывала:

— Однако, квиты, да не совсмъ. Въ наши коммерческіе расчеты вмшалась, къ несчастью, психологія, и она, увы, не удовлетворена. Я ршительно не могу позволить теб пустить Васю Мерезова нищимъ по міру…

— Нищій съ двадцатью пятью тысячами рублей! — огрызнулся Симеонъ.

— Велики деньги! У него, я думаю, долговъ вдвое.

— Я ихъ длалъ, что ли, чтобы за него платить?

— Ты не ты, но кредитъ Мерезову оказывали, какъ врному и законному наслднику покойнаго Лаврухина, и, конечно, если бы ты не перехватилъ завщанія…

— Что за выраженія, — вспыхнулъ Симеонъ. — Понимаешь ли ты, что говоришь!

Она съ любопытствомъ смотрла на его дергающуюся щеку.

— Извини, пожалуйста, — этимъ грубымъ, но короткимъ словомъ я хотла только сказать: если бы, покуда мы съ Мерезовымъ были за-границей, ты не сумлъ заставить старика Лаврухина написать завщаніе въ твою пользу… ничего боле!

— Да, да, — сердито проворчалъ онъ, — но вышло y тебя боле… и много… очень много боле! Ты думаешь, я не знаю, какія сплетни распространяются обо мн по городу? У меня сегодня Вендль былъ… анонимки получаю… смыслъ фразы твоей я очень хорошо понимаю, Эмилія… очень…

— Я не думала сказать теб что-либо непріятное и обидное, — возразила она. — Если такъ вышло нечаянно, то еще разъ извиняюсь. Но… разъ уже нашъ разговоръ коснулся этихъ слуховъ, я позволю себ спросить тебя: какъ ты къ нимъ относишься?

Онъ всталъ съ мста и, стоя, положилъ руки въ карманы брюкъ, дерзкимъ, фамильярнымъ жестомъ, котораго не позволилъ бы себ при посторонней женщин, и отвчалъ, дергая щекою, съ смлымъ вызовомъ:

— Прежде чмъ отвчу, мн любопытно знать: какъ ты къ этому относишься?

Она, молча, шевельнула плечомъ… Онъ вглядлся въ окаменлый янтарь лица ея и, въ внезапномъ ужас, выставилъ впередъ руки съ растопыренными ладонями, будто для самозащиты.

— Вришь?!

Она, молча, сомкнула рсницы.

— Вришь, что я…

Въ голос его зазвучали страшныя ноты… Она взвсила ихъ въ ум своемъ, — потомъ открыла глаза и мягко сказала:

— Я не врю, что ты тутъ прямо при чемъ либо, но врю, что въ пользу Мерезова было составлено какое то завщаніе, и что завщаніе это исчезло неизвстно куда…

— Вришь?!

Она, молча, склонила голову.

И оба молчали.

И тихо было въ пестрой и блеклой турецкой диванной, подъ фонаремъ, который расцвчалъ ея узоры своею острою, не мигающею, электрическою жизнью.

Наконецъ, Симеонъ поднялъ опущенную, будто раздавленную, голову и произнесъ значительно, рзко, твердо:

— Врить подобнымъ слухамъ, Эмилія едоровна, все равно, что считать меня воромъ.

— Далеко нтъ, — спокойно остановила она, — это значитъ только, что ты пришелъ и слъ на пустое мсто, не поинтересовавшись тмъ, почему оно опустло.

— Ты мн помогала въ томъ, чтобы я слъ на мсто это, да, ты мн помогала! — воскликнулъ онъ, обращаясь къ ней почти съ угрозою. — Помни это!.. Если ты берешь на себя смлость меня осуждать, то не исключай и себя: значить, ты моя соучастница.

Она рзко возразила:

4- Поэтому то я и не безразлична къ тому, какъ городъ это принялъ и что говоритъ… Я совсмъ не желаю быть припутана въ молв людской къ грязному длу… Ты опять киваешь, что мн заплачено? Ошибаешься. Мн заплачено за длежъ, a не за грабежъ.

Онъ угрюмо молчалъ, a она, сверкая глазами, насдала на него все строже и строже.

— Ты, когда ршилъ раздть Васю Мерезова, не учелъ его значенія въ город, ты позабылъ, что онъ всеобщій любимецъ…

Презрительно засмялся Симеонъ.

— Завтра я открою домъ свой всякому встрчному и поперечному, устрою разливанное море вина за обдомъ и ужиномъ, наприглашаю гитаристовъ, цыганистовъ, разсказчиковъ изъ русскаго и еврейскаго быта, найму дв-три тройки безсмнно дежурить y моего подъзда — и буду, если захочу, такимъ же любимцемъ… вдвое… втрое!