Шрифт:
– Не ной, ёб твою, заебал. Я всего-то назначил свидание тёлке, которую раньше в «Top of the Pops» показывали!
– Да ну. – Алек открыл рот, показав жёлтые с чёрвоточиной зубы.
– Святая правда. Там она, пташка эта. «Не разбивай мне сердце снова» – это она пела.
Алек открыл от удивления рот, когда Терри в подтверждение вышесказанного запел:
И страдала я всю жизнь,
Солнца нет – одни дожди,
Но ты в жизнь мою пошёл
И тучи руками развёл.
Но улыбка твоя стала холоднее,
И в сердце чувствую печаль,
И душа моя от страха замирает
В предчувствии, что скажешь ты – прощай.
Не разбивай мне сердце снова,
Не сокрушай мои основы.
О, почему же, боже мой,
Не можешь быть со мной одной.
Зачем играть нам в эти игры.
Я знаю – кто-то есть ещё,
О ней ты думаешь ночами.
Не разбивай мне сердце снова.
– Я эту песню помню… так, а как же её зовут. – Он украдкой глянул в окно на Катрин.
– Катрин Джойнер, – сказал Терри с той же надменной самоуверенностью, с какой он выкрикивал ответ на викторинах в «Серебряном крыле», когда знал его наверняка. Настоящее имя Элиса Купера? Винсент грёбаный Варьер. Как два пальца.
– Может, и билеты на её концерт достанешь?
– Всё будет, Алек, всё будет чики-пуки. Мы теперь в теме и можем поиграть на кое-каких струнах, мать твою. Мы старых обид не забываем.
Хитрый гад, тридцать шесть лет, а всё с матушкой живёт, подумал Алек.
СИНИЕ ГОРЫ, НОВЫЙ ЮЖНЫЙ УЭЛЬС, АВСТРАЛИЯ
СРЕДА, 9.14
Единственное, что я фиксирую, - это пульсация баса, биение жизни, непрерывный бум-бум-бум-бит. Я жив.
Я балансирую. Частичная потеря сознания – ещё не полная тьма: будто стоишь себе невозмутимо посреди солнца, пытаясь увидеть что-то за ослепительными языками пламени, всматриваясь в великолепную расщелину вселенной, твою задницу, твою задницу, твою задницу…
Я поднимаю глаза, передо мной зелёный холст. Не пошевелиться. Я слышу голоса вокруг, но не могу сконцентрироваться.
– Что он принял?
– Когда он начал?
Голоса мне знакомы, но имён вспомнить не могу. Среди них, может, есть лучший друг или бывшая любовница. Собрать толпу и тех и других за последние лет десять было так несложно; насколько искренними, настоящими казались эти отношения тогда, настолько же легкомысленными и пустыми теперь. Но вот они сгрудились вокруг меня, слились в невидимую силу доброй воли человечьей. Может, я помираю. Может, так оно всё и происходит, путешествие в страну смерти. Смешение душ, сливание, ощущение причастности к одной духовной силе. Может, так он кончается – мир.
Сладкий запах усиливается и обостряется в моих ноздрях до едкой химической вони. Я вздрагиваю, тело бьёт конвульсия – одна, вторая, отпустило. Голова распухает так, будто череп и скулы вот-вот треснут, и сокращается обратно до нормальных размеров.
– На хуй надо, Риди! Ему только аммиака не хватало в носопырку охуевшую, – ворчит девичий голос.
Она постепенно вырисовывается: золотистые дреды, может, они просто грязные, но для меня – золотистые. Черты лица складываются в женскую версию игрока «Арсенала» Рэя Парлора. Её зовут Селеста, она из Брайтона. Английского Брайтона, не здешнего. Здесь же наверняка свой Брайтон есть. Да, точно.
В голове что-то залипло. Мысли как будто в луп запустили, зациклили; вот что значит циклиться: навязчивая идея в квадрате.
Риди тоже сгустиля прямо у меня перед глазами. Большие голубые глаза, волосы ёжиком, обветренная кожа. Тряпичные заплаты намётаны так густо и бессистемно, что ни хера не разглядеть, что это была за одежда. Сплошная заплатка. Всё вокруг. Здесь всё залатано. Хуй знает, на чём всё держится, вот-вот посыпется.
– Прости, Карл, дружище, – извиняется Риди, – просто хотелось оживить тебя как-то.
Надо позвонить Хелене, но мобильный наябнулся, славай яйцам. Здесь всё равно приёма нет. Да и не в том я состоянии, чтоб извиняться, признавать свою вину. Вот что объебос ответственный делает: время приостанавливается, и ты оказываешься в положении, когда попытка принести извинения может только всё ещё больше испортить, так что ты даже не пытаешься. Всё, отпустило, я даже чувствую, как лицо кривится улыбочкой. И всё равно в ближайшем будущем меня ждёт эта приёмная дикого ужаса и тревожной неуверенности.
Тревога.
Мои пласты.
– Где, бля, мои пласты?
– Ты не в состоянии крутить, Карл.
– Где пласты, на хуй?
– Расслабься… здесь они, старина. Но ты играть всё равно не будешь. Не дёргайся, – убеждает меня Риди.
– Да я, бля, ща их всех сделаю… – слышу я себя.
Я выставляю указательный палец пистолетом и произвожу жалкий звук, изображающий выстрел.
– Слушай, Карл, – говорит Селеста Парлор, – посиди немного, собери голову. Винтиков повываливалось до хуя.