Антиоха долго всматривалась в немного резкие черты чужого лица, повернутого в профиль: горбатый нос, низкий лоб, выдающиеся скулы, плотно сжатый рот. Ни малейшего сходства с Митридатом! Разочарованная Антиоха вернула монету матери.

– Не нужен мне такой муж!- сердито вымолвила она.- Он, похоже, не эллин, а варвар. Наверно, и улыбаться-то не умеет!

– Не скрою, мать Провака из местного племени,- сказала Лаодика,- но отец- эллин.

– Судя по внешности, Провак пошел в мать, а не в отца,- заметила Антиоха с некоторой брезгливостью в голосе.- Варвар, выучивший греческий язык!

– Не забывай, ты сама наполовину персианка,- строго напомнила мать.- Твое упрямство тебе не поможет, пойдешь замуж за Провака!

– Не пойду!- отрезала Антиоха и убежала прочь, чтобы поплакать в одиночестве.

В середине лета в Синопу пришел корабль в праздничном убранстве под парусом, на котором были изображены сыновья Зевса- братья Кастор и Полидевк, покровители Диоскуриады. Корабль привез подарки от жениха невесте и ее матери.

После щедрого угощения Лаодика и посланцы Провака условились, что свадебное торжество состоится в Диоскуриаде по окончании сбора винограда.

Спустя три дня судно диоскуриадян снова вышло в море, направляясь в обратный путь.

Лаодика настояла на том, чтобы Антиоха вместе с нею вышла на пристань проводить украшенный лентами корабль, помахать ему вслед рукой. Она заставила дочь надеть длинную столу, расшитую золотыми нитками, увенчала ей голову кулахом, усыпанным драгоценными камнями, шею украсила жемчужными ожерельями. Так что у недовольной невесты был подчеркнуто царственный вид, в то время как сама царица почти ничем не выделялась из толпы своих служанок.

– Взмахни же хоть раз рукой,- молвила дочери Лаодика.- Вот упрямая!

Корабль уже вышел за мол, над которым взлетали белые брызги прибоя. Ветер донес до стоящих на берегу зычную команду кормчего. В следующий миг большой белый парус, будто облако, окутал мачту.

Триера двигалась галсами, преодолевая встречный ветер.

Расстояние все больше увеличивалось.

Очертания людей на прыгающей палубе делались все более неясными; пропадали из поля зрения трепещущие на ветру разноцветные ленты.

– О Посейдон, сделай так, чтобы это корыто никогда не добралось до родной гавани!- зло прошептала Антиоха.

Жизнь несчастной Антиохи превратилась в мучительное ожидание корабля из Диоскуриады. Так осужденный на смерть ждет дня казни. Ее отношения с матерью вконец разладились. Они старательно избегали друг друга, а если и находились вместе, то либо хранили каменное молчание, либо не скупились на упреки и обвинения. Дочь отпускала недвусмысленные намеки о «сыновних ласках и поцелуях», за что получала от матери пощечины.

Поскольку Антиоха грозилась повеситься или сбежать, царица приставила к ней евнуха и двух своих служанок, которые не отходили от

Антиохи ни на шаг ни днем ни ночью, еще более отравляя ее и без того унылое существование.

Митридат уже не мог запросто приходить к сестре, беседовать с ней наедине, гулять в парке из-за постоянного присутствия посторонних глаз и ушей. Бывало, евнух Гистан и вовсе запрещал Митридату появляться у Антиохи, ссылаясь на распоряжение царицы.

Антиохе удавалось изредка пересылать Митридату записки на пальмовых листьях или на клочках папируса. В них она упрекала брата за бездействие, злословила об его «постельных проказах в спальне матери», молила помочь ей…

Сама она тоже не сидела сложа руки, то пыталась спуститься из окна по вереЕке, то искушала деньгами приставленного к ней евнуха, то притворялась смертельно больной. У царицы от ее выдумок и ухищрений голова шла кругом. Она все строже спрашивала с Гистана за надзор за своей строптивой дочерью.

Митридат все реже отвечал на записки Антиохи.

Его вдруг с необычайной силой обуяла страсть к Статире. Это случилось в один из вечеров вскоре после ухода корабля диоскуриадян.

В тот вечер Статира развлекала Митридата игрой на египетской арфе. Она воспроизводила наиболее полюбившиеся ей мелодии: греческие, персидские, египетские…

Иногда она начинала негромко напевать, но очень скоро прекращала, смущаясь. Петь Статира не любила, считая свой голос резким и немелодичным.

Красивые, чуть удлиненные глаза Статиры блестели, влажный рот улыбался. Длинный хитон без рукавов открывал полные девичьи руки. Ее густые каштановые волосы были распущены по плечам, обрамляя нежный овал лица волнистыми локонами.

Это было так красиво и обворожительно, что Митридат взирал на Статиру, затаив дыхание, не в силах унять сердцебиение.