А потом он отстранился.

– И все это – лишь в одном поцелуе, – едва слышно проговорила она.

Антуан улыбнулся – его зубы блеснули белизной в темноте.

– И даже больше, – сказал он нежно и отнял руки от лица, а потом взял ее руку в свою и открыл ворота.

Наверху, у входной двери, он шепнул ей:

– Скажи им, что это я виноват в твоем опоздании – скажи им, что больше такого не случится… просто нам нужно столько времени, чтобы лучше узнать друг друга, чтобы быть вместе.

– Но как же нам быть? – неожиданно Мадлен встревожилась. – Ведь иногда ресторан не закрывается до двух? Как же нам быть?

– Net'en fas pas, ch'erie, – успокоил он ее. – У нас будет еще много времени, не волнуйся. Это ведь наш первый вечер – не последний.

– Наш первый поцелуй.

Выражение лица Антуана было радостным и решительным.

– И это только начало, – сказал он.

– Расслабьтесь.

– Я уже расслабилась.

– Да, как натянутая струна – да не волнуйтесь так.

– Но я волнуюсь из-за вас.

– Давайте начнем снова. Наклонитесь – направо. От талии. Теперь уроните голову, пусть все расслабится – как у тряпичной куклы. Теперь начинайте медленно – очень медленно – выпрямляться, спина, т-а-ак, голова – последняя. Теперь расслабьте плечи, встряхните ими легко – чтобы грудь тоже встряхнулась – так, хорошо, хорошо… А теперь дышите часто, как собака – не нужно так сосредотачиваться, просто дышите.

Мадлен сделала то, что ей велели.

– Теперь запомните, что поддержка должна идти из диафрагмы. Пусть ваше горло будет открытым – нужно достаточно пространства, чтобы выходил звук, без всякого усилия. И начинайте опять – ля ля ля…

Гастон вернулся к роялю, и начал опять – и так до бесконечности, все играя и играя гаммы. Мадлен чувствовала себя словно во власти какой-то безумной армейской муштры, но повиновалась, ненавидя каждую минуту занятий.

– Ля ля ля ля-я-я ля ля ля.

– А теперь ми-и ми-и ми-и…

И опять все по новой.

– Это ужасно, – говорила она Андрэ и Элен. – Я просто хочу петь, но мсье Штрассер заставляет меня повторять гаммы, опять и опять – пока мне просто уже хочется кричать.

– Но разве всем певцам не нужно распевать гаммы? – спросила Элен.

– Да, конечно, но не все же время, да еще и одни только гаммы!

– А что, он не дает тебе петь ничего, кроме гамм? – удивилась Андрэ.

– Ничегошеньки. Он заставляет меня делать упражнения на дыхание. Самое забавное – это когда он зажигает свечу и подносит ее к моему лицу.

– А это еще зачем?

– Чтоб быть уверенным, что я ее не задую.

– А как же тогда тебе дышать?

– Да пламя даже не должно колебаться! Ну, конечно, у меня оно мечется, как бешеное, а потом гаснет, и тогда мсье Штрассер или кричит, или, наоборот, становится очень-очень спокойным, что еще хуже.

– Ты хочешь сказать, что тебе даже нельзя дышать?

– Конечно, можно, Андрэ. Но певец должен сделать вдох, а потом так контролировать дыхание, что только крошечная струйка воздуха выходит наружу зараз. Штрассер говорит, что для звука вообще не нужен воздух.

– Кажется, все это жутко трудно.

– Еще бы, ch'erie! Очень трудно.

– Так почему ты не бросишь эту затею?

– Потому что я хочу петь.

– Гастон ненавидит мой голос, – пожаловалась она Антуану однажды днем в садике возле церкви Сен-Жермен-де-Пре.

– Глупости! Конечно, нет.

– Нет, он ненавидит – и он прав. Представляешь, в первый раз, с тех пор, как мы занимаемся, он разрешил мне петь – по-настоящему петь. Это было из Шуберта – Lieder, [76] вовсе не то, чего бы мне хотелось, но все равно очень красивое, и уже гораздо, гораздо лучше, чем упражнения и гаммы.

– И получилось плохо?

– Плохо – это не то слово! – Мадлен была страшно расстроена. – Во-первых, я забыла все, чему училась в школе – чтение с листа… Господи, ну почему я не старалась тогда получше запомнить!

– Я уверен, ты вспомнишь.

– Но Гастон стал очень нетерпеливым – он даже грохнул по роялю кулаком. Потом он рассвирепел на себя, что поколотил дорогой инструмент…

– А пение? – осторожно и мягко спросил Антуан.

– Кошмарное!

– Уверен, что нет.

– Но ты же знаешь мой голос. Разве он подходит для Lieder?