– Потому что обещал.

– Я же сказала тебе, что он – честный, – Андрэ с любопытством смотрела на Мадлен. – Могу побиться об заклад, он придет. А если нет – что ты тогда будешь делать?

– Ничего. Просто петь, – Мадлен вздохнула. – И даже это будет напрасной тратой времени мсье Штрассера, потому что я не смогу заплатить больше чем за один урок.

– Он придет, – уверенно заявила Андрэ. – Как же! Забудет он тебя… Ты слишком роскошна для него, чтоб о тебе забыть.

Мадлен засмеялась.

– Все до одного говорят – ты слишком красива, чтоб быть нашей горничной. Я знаю, Марк хотел приударить за тобой на той вечеринке – и только потому, что ты отогнала его, а я пригрозила переломать ему ноги, он вернулся ко мне.

Мадлен улыбнулась.

– Все-то ты знаешь. А ты уверена, что тебе всего шестнадцать?

– Шестнадцать двадцати стоят, мама говорит, – Андрэ сделала паузу. – Что ты наденешь на урок?

– Вообще-то, я еще не думала.

– Ты можешь надеть свое черное платье…

– Днем, на рю де Ром?

– Ты ведь будешь петь – ты должна выглядеть шикарно и торжественно.

– Мсье Штрассер – учитель, а не кинопродюсер, Андрэ. Я могу надеть хоть мешок – это не имеет никакого значения.

– Тогда надень свой лазурный пуловер – тот, который идет к твоим глазам.

– Антуан меня в нем уже видел.

– Ну и что? Это не имеет значения.

Мадлен отправилась в студию в следующий понедельник, надев кремовую шерстяную блузу (одолженную у Эстель) с бирюзовым шелковым шарфом (предложенным Андрэ), повязанным вокруг шеи, и черную шерстяную юбку с застежкой впереди на пуговицах (свою собственную). Она приехала на десять минут раньше и сильно дрожала.

Когда приехал Гастон Штрассер, дрожь стала даже еще сильнее.

– Мадемуазель Габриэл?

– Bonjour, мсье Штрассер.

Мадлен протянула руку в знак приветствия. Потом она немного осмелела и стала украдкой рассматривать своего учителя. Ему было далеко за сорок, а когда он снял шляпу, оказалось, что его голова была лысой, как яйцо, а сам он был неожиданно и шокирующе мускулист.

– Может, мы начнем? – он подошел к роялю, открыл крышку и сел на стул.

– Начнем? – ее голос дрогнул.

– Со слов Антуана Боннара я понял, что вы хотите петь. Он что, сказал неправду?

– Нет, конечно, нет, – испугалась Мадлен.

– Тогда пойте. Она побледнела.

– Что мне петь, мсье?

– А что вы пели Боннару?

Он заметил, что ее руки дрожат.

– Вам холодно, мадемуазель?

– Нет, мне страшно, мсье. Я боюсь.

– Меня?

– Да.

Штрессер немного смягчился.

– Боязнь сцены – обычный недуг, мадемуазель Габриэл, и поэтому так необходим некий трюк. Что вы обычно делаете, когда вам не по себе?

Мадлен улыбнулась.

– Пою.

– Alors. [62]

Она начала, как и с Антуаном, с «J'ai deux amours». Голос ее немного дрожал при первых нотах. Но вскоре воодушевление, всегда охватывавшее ее, когда Мадлен начинала петь, словно подняло ее ввысь, и Гастон Штрассер, казалось, одобрительно поглядывал на нее из-за рояля. В отличие от Антуана, который быстро приспособился к ее индивидуальной манере пения, Штрассер аккомпанировал с безукоризненной точностью, не позволяя Мадлен задерживать ритм, когда ей этого хотелось, или использовать голос для личной интерпретации, которая отличалась бы от музыки, которую он играл и которая была так написана и опубликована.

– Continuez, [63] – скомандовал он, когда песня была окончена, и она повиновалась. Мадлен снова запела, Штрассер то аккомпанировал ей, то вставал со стула, обходил вокруг нее и заглядывал ей в лицо своими цепкими серыми глазами.

Он остановил ее через двадцать минут.

– Я услышал достаточно, – сказал он. – Начиная с данного момента, вы будете практиковаться в гаммах, вокале и упражнениях по контролю за правильным дыханием каждое утро. Вы когда-нибудь пробовали гаммы?

– Это было несерьезно, мсье – только в школьном хоре.

– Я вас научу. Но вы должны обещать мне практиковаться.

– Но мне негде это делать, – сказала в замешательстве Мадлен. – Мои хозяева не одобрят – это будет им мешать.

– Во сколько вы встаете по утрам?

– В половине пятого.

– Тогда на будущее вам нужно вставать, по крайней мере, на полчаса раньше – чтоб вы могли выйти наружу и петь. Идите домой к своему другу или даже в метро – а если погода хорошая, можно в парк – куда угодно, лишь бы петь.