Да нужен мне твой кислый творог, — фыркнула, но притихла.

— Не хочешь — как хочешь, — пошел обратно в постель мужчина. Лег, с головой накрылся одеялом.

Рысь подождала пока ровно сопеть не начнет и рыкнула, призывая домового:

— Собрание!

— Чего? — выглянул — глаза сонные, шерсть торчком.

— План есть.

— А пождать?

— Еще лет двадцать, пока Федор мхом не порастет и окончательно не сопьется? Выходи, сказала!

— Ладно, не ори. Щас тапочки одену… Ой, навязали мне на голову.

Спрыгнул на пол, бухнулся ближе к теплой стенке печи.

— Докладай.

— Не умничай, начальник нашелся. Сам докладывай: желаю все знать по женскому контингенту.

— Это чего?

— Все.

Домовой затылок поскреб:

— Точнее?

— Чего точнее? Женщины есть тут?

— Ну.

— Одинокие?

— Ну.

— Гну! Женщина одна, хозяин один — дошло?

— Не-а.

— Ты с рождения на голову ослаблен, что ли? Вот отоспалась природа-то. Чему удивляться? Ясно, почему хозяйство запущено.

— Оскорбляешь опять?

— Констатирую, — носом в сторону творога повела — а вроде не очень кислым пахнет. Попробовать, что ли? — Рассказывай про всех одиночек, — к миске шагнула.

— Чё рассказывать? Живуть, хлеб жують.

— Хозяйственные? — и язычком творожную крупинку подхватила, попробовала — ничего, очень даже ничего. Есть урча принялась: скуссснооо.

Домовой на полу разлегся, головой к стене печи прислонившись, пальцы замком на животе сложив, ну и рассуждать, в потолок глядючи, культуру свою выказывая — не смотрю, как ты ешь, не вижу что крошки вокруг миски летят.

— Варвара шибко домовитая. Пантелея-то, домового ейного, я хорошо знаю. Уважат его и хозяйку евоную. Намедни клюкву в сахаре мураши жрать повадились, а он сберег, отогнал нахалов-то…

— Не отвлекайся, — облизнулась кошка, зыркнув на него упреждающе.

— Ну, Варвара, я и говорю.

— Еще?

— А? Ну, Василиса. Только неряха она.

— Не надобна, — и давай остатки творога уминать.

— Тогда Татьяна и Марьяна. Вместе живут. Обе одиноки, хозяйственны. Но опять же ж, если б не Лушенька, домовиха ихняя, шиш бы они справились. Бабы, они народ глупый…

— Это ты к чему? — повернула голову, недобро глаза прищурив.

— Да не о тебе, — руками замахал. — Ой, и норов, слова ей не скажи. Давай мирно жить?

— Давай. Остальные кандидатуры выкладывай.

— Чего?

— Женщин одиноких!

— А! Так Аврора еще и Марина, Анна и Света.

— Четыре одиночки вместе? — обалдела рысь, села от новости.

— Да нет, в разных избах. В одной — одна, в другой — трое.

— О-оо! Разбавить надо. Трое-то эти какие?

— Так — сяк. Босячки. Клопы и то от голоду повывелись. Доходяжки местные. Домовиха их змеюка, едино слово, злая. Тебе прямо под стать… эээ, в смысле окрас у вас один, — язык прикусил, сообразив, что лишнего ляпнул.

— Все?

— Все.

— Так, — забродила по комнатке Непоседа, обдумывая услышанное. — Хозяин всех знает?

— А тож!

— Кто к Федору из них хорошо относится?

— Да почитай все с уважением.

— В он к кому с ним?

— Тож ко всем. А чего ему делить? Помочь завсегда не откажет, потому и ценють.

— Хорррошшо, — разлеглась, заурчала. Сытно в животе, в сон морит. А и вести неплохи — выбор богатый, будет пригляд за Федором. — Как пурга уймется, пойду познакомлюсь, погляжу на невест. Авось и приглядим чегоу…

Зевнула и глаза закрыла: кыш. Спать буду. День хлопотный впереди.

Федор чертыхался — от холода проснулся, сунулся печь топить, а дров нет в доме — на улицу идти надо. Попил прямо из чайника, громыхнул им о железку — подставку на печи, ноги в валенки сунул и пошел.

Непоседа уши навострила, подкралась к щелочке дверей, заглянула: чего там? Как погода? Улеглась маленько пуржица. Ну и нечего прохлаждаться, а то окоченеть недолго хозяину и с голоду помереть уже ей. Творог-то давно провалился, подводит живот.

Головой дверь открыла, лениво во двор прошла: оо! Ничего, ничего, — начала вылизываться, поглядывая вокруг: но запущено хозяйство. Слишком много всего и невкусного. А дворик оттого маленький, невзрачный. Вот к чему Феде столько построек? Надо бы сверху глянуть, наметить план уборки территории.

Взвилась на крышу низенькой сараюшки, когтями зацепилась за край, не допрыгнув, и заорала: больно ногти, блин! Выпусти, деревяшка противная!

— Ой и дуся ты! — снял ее Федор, кинув дрова. — Подрасти сперва, потом мышь летучую изображай.