Федор письмо аккуратно сложил, в конверт обратно убрал, второе взял.

"Маша весточку послала, не в июле выйдет — в августе только. Выходит, не месяц, а два мне работать за нее. То и лучше, больше прибыли, но выходит, что обманула я тебя, сестренка, и на два месяца Феденьку под твой пригляд оставила. Не серчай, милая, оно к лучшему — больше заработаю. Уйти, конечно, хоть сейчас могу, да неудобно людей подводить и от лишней копейки глупо отказываться. Еще месяц, Глашенька. Ты там Феденьке объясни, что мама помнит и любит его, просто так вот сложилось, что задерживается. Скучаю по нему шибко. Поцелуй от меня и обними".

Мужчина письмо откинул, встал. Сундук открыл, бутылку достал.

"Это ты чего удумал?" — зашипела рысь, красться начала, уши прижимая и всем видом предупреждая — только посмей — кинусь.

— Тронешь — на улицу выкину! — предупредил Федор. — Да пойми ты, зверюга глупая, душа у меня болит. Тебя вот я осиротил, а меня кто? Обновка какая-то, жадность мамкина. Уйди, говорю!

Рысь притихла, распласталась по полу, глаз с человека не спуская.

Тот крышку свинтил, хлебнул прямо из горла отравы. Губы оттер, зажмурился:

— "Обнова", «квартира», а я как? Нет, ты скажи мне, лохматая, я — то как?

Осел у сундука, глаза стеклянные:

— Я ведь ждал ее… как я ее ждал… Знаешь, какая она была? Веселая, добрая. Песни пела, заслушаешься.

И головой замотал, лицо ладонью оттер, засмеялся зло:

— Одна променяла, вторая. Что мать, что жена. И той, и другой жизнь красивая соблазнилась, и кинули, будто вещь я какая? А разве ж человек вещь? Разве ж правильно это, так вот, как с кастрюлей какой или ведром.

Протащился к письмам, забрал и на кухню, за стол сел. Открыл еще одно, хлебнул горькой из горла и читать начал. Рысь рядом села, на стол запрыгнув и кося на бутылку с края. Пока Федя ее рукой держит — не выцарапать, а как выпустит — лапой махни и все, упадет, разобьется. Надо бы потом в сундук проникнуть, посмотреть, чего там еще и много ли гадости этой. Нагадить на нее, что ли? Авось побрезгует после брать.

Одно письмо в сторону ушло, второе. В бутылке все меньше жидкости, лицо Федора все мрачнее. Последнее читать начал и хлопнул его о стол, ладонью придавил, на рысь уставился:

— Ничего не понимаю.

Та уши навострила: "чего там?"

— Хочешь прочитаю? "Дорогая Глафира"… тым-тым, вот! "Маша вовсе не приедет, уволилась. Мне предложили за нее остаться, но сердце к вам рвется и я отказалась. Девочки говорят зря, дура, мол, чего от прибытка нос воротишь, да женихи вон слоняются, только помани. А мальцу отец нужен, не вытянешь одна. Они правы, конечно. Но опять же, как оно Федя воспримет? Как отчим к нему будет. Такие тут страсти рассказывают, ужасть прямо, Глафира. Чем больше слушаю, тем больше к вам хочу. Бригадиру сказала, что все, уезжаю. Тот просил до 1 сентября остаться, шибко просил. Мужчина он уважительный, жалко его, много на себе тянет, я согласилась остаться и еле отработала. Все, завтра домой. Вещи сложила, деньги все в целости, в чемодан запрятала. Прости уж, что с опозданием еду. Феденьку там поцелуй, извинись за меня. Поди извелся, как я. Но десятого буду. Может и раньше, если транспорт не задержат. Уезжает нас пятеро. Степан Ильич, про которого я тебе писала, со мной хочет ехать, с Федей познакомиться. Если сладятся, может и отвечу ему «да», а так не стала. Но он мужчина хороший, понял все правильно".

И где она? Куда уехала? Со Степаном Ильичем куда завернула? Бабы, да? Одно говорят, другое делают. Ничего, транспорт у нее задерживается? Сколько лет-то минуло? Больше двадцати.

Рысь поднялась, потянулась и мявкнула, ругаясь.

— Поори еще. Тоже — дура! Все вы, семя бабье, одним мазаны! А ну, кыш отсюда!

Откинул со стола. Кошка в печь врезалась и замерла на полу, с осуждением на мужчину глядя. Кинуться — лень что-то стало. Да и обидно ни за что, ни про что получить. Гадость это в нем говорит, напился. Вот так губят жизнь свою, а потом кого-то винят.

Эх, человек!

А Федор задумчиво смял пожелтевший лист, уставился в окно, где ни зги не видать — темно, как в душе.

— Что же это? Променяла, значит? Не ко двору сын-то стал? За что, мама? Помешал бы тебе или Ильичу твоему? И долой с глаз, да? Ни строчки, ни ответа, ни привета. А тетя Глаша все вздыхала, плакала. И ни слова мне о тебе, ни слова. Стыдно, видно, за сестру было. Ей — тетке, а тебе — матери, нет… Она когда помирала, парализовало ее, говорить не может, все силилась сказать мне что-то. Не об этих ли письмах?

Федор тяжело поднялся и пошел к печи, открыл заслонку и кинул в жар бумагу:

— Пропади ж ты пропадом!

Бухнулся на постель, не раздеваясь, подушкой голову накрыл.

Глава 5

Непоседа еле утра дождалась. Только рассвело, домового из дома на улицу погнала:

"Невест показывай, лежебока!"

Тот ворча потащился в сенки, а на улице закочевряжился: "сама иди!"

"Нет уж! — и лапой его вперед себя, — двигай!"