— Я уйду, ты не балуй тут, — сообщило голосом Федора. — К ночи буду, надеюсь, дом не разнесешь за это время. Молока я тебе там налил, сметаны оставил. Ну, хозяйствуй.

И потопало прочь.

Непоседа даже не пошевелилась. Даже когда дверь схлопала — лежала, остекленевшим взглядом перед собой глядя.

Долго потом в себя приходила, шерсть языком приглаживала, запах чудища, что в ней запутался, искореняла, потом молоком нервы подлечила и, окончательно успокоившись, пошла домового и те меховушки искать. Отмстить хотелось. Ух, загрызла бы. После того как подкрепилась — легко, а что раньше оробела, так это с голоду. Ага. Точно. Не струсила, нет, не отступила — обессилила просто. На твороге много не постоишь за себя.

Все обошла — нет никого. Не может того быть.

"Выходи", — проорала утробно, вызывая врага на бой: "Ааа, струсил! Правильно! Я сильная, я тебя сейчас так напугаю, ууу, как!"

"Ну до чего же ты тупая!" — подивился домовой: "Кой ляд тебя Федор в дом наладил. Королевна безголовая".

Непоседа голову задрала на звук и облизнулась: "хоть ты попался. Ну, держись".

Тот захихикал, разлегся на шкафу почти под потолком: "допрыгни сперва, лихоманка тя возьми".

Рысуха прыгнула, но невысоко. Повисла на приоткрытой дверце и отъехала в сторону на ней. Сползла вниз, шлепнулась неуклюже и принюхалась. Чем-то пахло из ниши, старым, странным. Непоседа уши прижала, потянувшись к нише, хоть по запаху было ясно, что опасного ничего нет, как нет живого, но видела странные вещи, непонятные, неизвестные, и на всякий случай была настороже. Но штуки не пошевелились, ни когда она их лапой толкнула, ни когда рядом оказалась, залезла в нишу, ни когда чихнула от острого запаха пыли.

Покрутилась меж стопок старых газет и журналов и толстых альбомов, разбухших от фотографий, принюхалась, жмурясь. Тянуло ее к этим стопкам, чуяла сквозь замшелый запах старости и трухлявости, смеси застоявшегося сонма ароматов запах знакомый. Покой, размеренность в нем. Ребенок, руки хозяина вот это держали, а это старая женщина, и он тоже.

Тоскливо, почему же так тоскливо стало, что всхлипнул даже.

Лапой по стопке дала, рыть в ней, как яму копать принялась, пытаясь добраться до зерна запаха, до того самого, что печаль рождает. Поймать его и уничтожить, чтоб не тревожил.

Газеты на пол полетели, вздымая пыль.

"Чего творишь, росомаха!" — взвыл домовой: "тобой что ли, нечестью лесной, положено?!"

Непоседа чихнула и села, косясь на раскиданную прессу. Нет, не в ней дело, в другой стопке. И давай ее копать. Но эта тяжелая, вся не сдается, по частям подчиняется. Взметнется веером фотографий, открыток, заставляя чихать кошку, и опять не сдвинуть ее.

Долго возилась, но преуспела — все вытолкала наружу и давай вокруг бродить, лапой разгребать, принюхиваясь к каждой картонке. Здесь ягодой пахнет, солнцем, здесь молоком и печной золой, здесь той отравой, что хозяин третьего дня пить собирался. А с чего? Не в этой ли штуке его печаль?

Оглядела, ничего не поняла и отогнала лапой в угол комнаты, на всякий случай. Подальше будет, печали меньше.

Вернулась и продолжила.

А вот и он, тот самый запах, что знакомым, своим показался. Желтые штуки, несколько в одно слеплены выцветшей тесьмой. Что-то важное в них, что-то тревожное. А что?

"Ох и задаст тебе Федор, как вернется", — выдал домовой.

"Отстань, — хвостом мотнула, — думать мешаешь!"

"Ой, ты глянь! — ладошками взмахнул, — думаить она! А чем думаешь, чучело дикое?! Утворила тут и вумну из себя строит! Тьфу ж ты, зараза с когтями! "

Рысь даже кончиками кисточек на ушах не повела — тощий сверток конвертов рассматривала. Нехорошо от него, почище, чем когда в снегу была. И лапой по нему дала — отлетел под шкаф, а оттуда не выцарапать, как не карябала глупую деревяшку, не рычала на забравший стопку шкаф, не билась с ним.

"Федю надо позвать", — решила и сообразила, что темно уже, а его так и нет.

"Да идет он. Сейчас получишь на орехи", — злорадно бросил домовой.

"Хватит нудеть", — на стол запрыгнула, в окно уставилась: огоньки по темно-синему фону ночи, вверху звезды, внизу светлячки окон изб и силуэт у калитки, точно Федор вернулся. Дверь схлопала, выключатель щелкнул и свет ударил по глазам рыси.

— Как ты тут без меня? — потрепал ее меж ушами мужчина, скинув верхнюю одежду.

"Пойдем, что покажу, — со стола спрыгнув в комнату, ринулась и давай мявкать стоя на бумажном хламе, — иди сюда!"

— Ну, чего ты?… Ой, ёё! — узрел погром Федор. — Ну, елы! Мы так не договаривались. Похозяйничала, здорово!

Тон с сердитыми нотками удивил Непоседу. "Не понял какую ценность я тебе нашла?" — закружила вокруг.

Федор присел на корточки, начал разбирать бумажный завал: "Комсомольская правда", "Юный натуралист" — в сторону, на растопку пойдут, фотографии в альбом.