–  Хорошо, - одобрил я.
– Ты поступил правильно.

Я не ожидал от него такой честности. Впервые со времени появления у нас он объективно оценил свои действия. Впрочем, легкой и даже чуть покровительственной похвалы оказалось достаточно, чтобы у него на лице вновь заиграла самодовольная ухмылка. Этти не стала скрывать неприязни, чем нисколько не расстроила Алессандро.

–  Едва ли нужно напоминать, - обратился я ко всем, игнорируя эмоции, - чтобы вы не распространялись о сегодняшних результатах. Томми, ты можешь рассчитывать на Пудинга в Линкольне и на Архангела в Большом призе, а если вернешься с нами в контору, сегодня же обсудим другие твои возможности на несколько недель.

Ухмылка Алессандро скисла, он бросил на Томми фирменный взгляд семьи Ривера: таким взглядом можно убить наповал. Мое представление, что его удалось слегка приручить, внезапно растаяло, как мираж в пустыне. Я вспомнил Энсо, револьвер, нацеленный мне в грудь: если убийство кажется наилучшим выходом, то убийство и совершается, как обычное дело. Я поставил Томми Хойлейка в рискованное положение, мне его и вытаскивать.

Я отправил других вперед и велел Алессандро задержаться на минутку. Когда они отъехали достаточно далеко, я сказал:

–  Тебе придется смириться с тем, что Томми Хой-лейк будет выступать у нас как первый жокей.

В ответном взгляде - полный набор: угроза, непроницаемая тьма и жуткая злоба. Я почти физически ощущал ненависть, которая шла от него жгучей волной, рассекая холодный мартовский воздух.

–  Если Томми Хойлейк сломает ногу, - четко произнес я, - я сломаю твою.

Это его здорово встряхнуло, хотя он тщился не подать виду.

–  Еще. Нет смысла выводить из строя Томми, поскольку тогда я найму кого-то другого. Не тебя. Это ясно?

Он не ответил.

–  Если ты хочешь стать классным жокеем, ты должен стать им сам. Ты сумел стать достаточно хорошим, тебе придется самому сражаться в собственных битвах, напрасно ты надеешься пройти по трупам тех, кого отец будет сметать с твоего пути. Если ты в порядке, никто тебе не помеха, а если нет, то сколько ни губи других, сам от этого не сделаешься лучше.

Все еще ни звука. Зато ярость. Чересчур красноречивая.

И я добавил очень серьезно:

–  Если Томми Хойлейк хоть как-то пострадает, я позабочусь, чтобы тебя никогда и нигде не допускали к скачкам. При любых последствиях для меня.

Он оторвался от моего лица и окинул взглядом широкое, открытое всем ветрам поле.

–  Меня приучили… - начал он высокомерно и смолк.

–  Я знаю, к чему тебя приучили, - сказал я.
– Получать свое, чего бы это ни стоило другим. Иметь все, что ты хочешь, ценой несчастья, боли и страха других людей. Ну значит, надо было тебе возжелать чего-то такого, что в принципе покупается. Все равно ведь никакие смерти и разрушения не купят тебе способностей.

–  Все, чего я хочу, - это выступить на Архангеле в Дерби, - сказал он, защищаясь.

–  И только-то? Просто каприз, что ли?

Он отвернулся от меня и подобрал поводья.

–  С этого все началось, - пробормотал он невнятно и отошел, ведя Ланкета к Ньюмаркету.

На следующее утро, да и дальше Алессандро являлся как ни в чем не бывало и ездил вместе со всеми. Слухи о том, что мы провели пробный заезд, расползлись по всей округе, и я слышал разговоры, что я выбрал время чемпионата с целью скрыть от посторонних плохую подготовку Пудинга. Предварительные ставки на него резко упали, и я поставил на него сто фунтов, когда они снизились до двадцати к одному.

Отец в гневе потряс передо мной номером «Спортивной жизни» и потребовал, чтобы я снял лошадь со скачек.

–  Лучше поставь на него и получи выигрыш, - посоветовал я.
– Я уже поставил.

–  Ты не понимаешь, что делаешь.

–  Неправда, понимаю.

–  Здесь говорится… - Он даже заикался от расстройства, что не может вылезти из постели и сорвать мои планы.
– Здесь говорится, что если пробный забег прошел неудовлетворительно, то нечего ожидать и в дальнейшем, раз меня нет.

–  Я читал эту заметку, - сказал я.
– Это всего лишь предположение. А пробный забег прошел успешно, если хочешь знать. Можно сказать, весьма обнадеживающе.

–  Ты ненормальный, - сказал он громко.
– Ты разрушаешь конюшню. Я не потерплю этого. Я не потерплю, слышишь?

Он пронзил меня свирепым взглядом. Расплавленный янтарь вместо холодной черной тьмы - вот и вся разница. Ярости столько же.

–  Я пришлю к тебе Томми Хойлейка, - сказал я.
– Можешь спросить у него, что он думает.