— А Приют Рабий?

Печаль и усталость превратились в страх.

— Они возвели в сан митрополита женщину. Это означает, что они вышли из Церкви. Женщина не может подняться выше дьякона. Это противоречит Священному Писанию.

На мгновение все трое остановились в дверях. На границе между аукционными залами, автомобилями, ресторанами, гостиницами улицы Бредгаде с ее блистательной проституцией. И церковью с ее двухтысячелетней традицией и средневековыми порядками, которые в самом ближайшем будущем могут быть безвозвратно утрачены. Каспер с большим трудом поборол неожиданно возникшее желание поднять старичка на руки и покачать.

— Спасибо за экскурсию, — произнес он.

Его машина стояла на верхнем этаже парковки на улице Дронингенс Твэргаде. КлараМария шла рядом с ним. Его всегда занимало, как по-разному люди ходят вместе. Девочка шла, полностью погрузившись в себя и одновременно чутко прислушиваясь к ритму его системы, — казалось, они вместе исполняют безмолвный дуэт.

На парковке они постояли минуту возле машины. Перед ними высился купол церкви Александра Невского.

— Наша подруга, — заметил Каспер. — Маленькая мать Мария. Она оказалась крепким орешком. Под рясой. Оказывается, она откололась.

Девочка подняла на него глаза.

— Большая мать Мария, — сказала она. — И она не откололась. Это те, кто не поспевал за ней, откололись.

Он услышал, как краснеет, прежде чем почувствовал, как горят щеки. Сначала он не понял, в чем дело. Потом осознал, что ребенок сделал ему замечание.

Они поехали на север по Странвайен и не обменялись ни словом, пока не добрались до места. Когда они подъехали, девочка заговорила.

— Я хочу сама припарковаться.

Он остановился, отодвинул сиденье назад, она села перед ним на край сиденья. Ей приходилось вытягивать шею, чтобы смотреть через лобовое стекло.

Она не доставала до педалей. Но передачи переключала безошибочно. Похоже, ей уже приходилось водить машину.

— Я тренируюсь, — сказала она. — Ведь ты когда-нибудь подаришь мне космический корабль.

Они остановились у вагончика. Двигатель еще работал.

Она откинулась назад, ее затылок коснулся его груди. Полное спокойствие возникло вокруг него, одновременное чувство свободы и избавления, как в последней части «Чаконы». Глубокая близость между ними ни к чему не обязывала, она не была связана с физической действительностью. Он подумал, что так, наверное, может временами чувствовать себя человек, у которого есть ребенок.

— Ты полетишь со мной? — спросила она.

Он кивнул — они фантазировали вместе, это такая милая шутка, в это мгновение он бы согласился на что угодно.

Она вернула на место руль. И тут он услышал тишину.

Она распространялась от девочки во все стороны, пронизывала его тело, окружала его, охватывала весь автомобиль, все вдруг окрасилось в пастельные тона, он схватился за руль, словно стремясь предотвратить столкновение. Предотвращать было нечего — все прекратилось, не оставив и следа. Но на мгновение, на ничтожно малое мгновение пропали все физические препятствия, существовала лишь тишина. Тишина и полное единение с сидящим перед ним ребенком.

— Что это было?

Она вышла из машины. Лицо ее было непроницаемым. Он поспешил за ней, ноги его не слушались. Ему необходимо было что-то сказать. Разве не для этого нам в первую очередь и нужны слова — чтобы не рассыпался окружающий мир, обнаружив то, что скрывается по другую сторону?

— В датской культуре, — сказал он, — есть много замечательных песенок о маленьких мальчиках, уезжающих со своей матерью верхом на лошади. Но ничего не написано о маленьких девочках, которые разъезжают со взрослыми мужчинами на «лотусе элиз».

На ее лице ничего не отразилось. Никакого отклика.

— Я хочу есть, — заявила она.

Он поджарил для нее овощи, сварил рис с трюфелями, добавил немного сливок, смесь карри с фенхелем и сушеным, измельченным луком — так можно загустить соус, он научился этому у Стине. Каждый раз, когда он готовил и ел что-то из того, чему она его обучила, он чувствовал одновременно радость и печаль, словно участвовал в какой-то эротической тайной вечере.

— Я научу тебя одной песне, — сказала девочка.

Она запела, голос ее был немного хрипловат, но пела она абсолютно чисто. Он замер. Это была «Bona Nox». Когда-то он научил Стине петь ее, она ее обожала. Она вмещала в себя одновременно старинную изысканность Моцарта и его новорожденную невинность. И его любовь к фугам Баха.

Он стал подпевать ей, они запели вместе. На глазах у него выступили слезы, он сам не понимал почему. Он плакал и пел, и слезы капали в соус карри. Он слышал, что каждому человеку суждено потерять другого человека, что скоро эта девочка исчезнет, — с этим невозможно было смириться.