— Не ходи туда. Тебя там ждут.

Каспер выбрался из машины.

— Я следую путем Дао.

— Как ты можешь это знать?

Желтые глаза смотрели на него с отчаянием.

— Это слышно. Это звук ласкового попутного ветра.

Между полем и дорогой тянулась цепочка тополей, между тополями и площадью был припаркован автомобиль. Каспер встал на четвереньки.

Машина звучала выше, чем следовало бы, — на полтона. Полтона — это не много, но совершенный слух эти полтона смущают. В семидесятые годы Каспер удивлялся записи «Wohltemperiertes Klavier» [54] в исполнении Рихтера, она звучала на полтона выше. Сначала он думал, что дело в пластинке или в мастер-ленте, что это техническая ошибка копирования. Позднее сквозь «Железный занавес» просочилась запись прокофьевских сонат в исполнении Рихтера, они тоже звучали на полтона выше. Тогда Каспер понял, что это не может быть случайностью.

Когда в автомобиле, людях или багаже есть какое-то содержание, то возрастает их собственная частота колебаний — или это так слышится. Каспер пополз боком, машина оказалась между ним и прожектором. В машине сидели двое.

Объяснение той записи Рихтера было дано только в девяностые, после того как было опубликовано одно его пространное интервью. Под конец этого интервью великий пианист рассказал, что возраст, не считая всего того ущерба, который он за собой повлек, снизил его чувство основного тона почти на полутон.

Тогда Каспер все понял. Рихтер настроил рояль на полтона выше.

Это его глубоко поразило. И не потому, что возраст сжирает человеческий слух, — возраст сжирает все, вспомнить хотя бы Бетховена. А потому, что человек может обладать таким своенравием, что ему ничего не стоит поднять всю классическую музыку на полтона выше, чтобы приспособить к своей собственной системе.

По-прежнему на четвереньках он обогнул угол здания. Открыл маленькую дверцу с южной стороны. Поднялся на ноги, хотел было побежать, но не смог. Согнувшись, он с трудом обошел конюшню и крытый манеж. В конюшне его услышала только Роселил. Он похлопал лошадь, успокаивая ее, на шерсти остались следы крови. Он порылся в сене — скрипка и бумаги исчезли.

Он перебрался на другую сторону двора, скрываясь в тени стены, повернул ручку двери, ведущей в контору. Дверь оказалось открыта.

Помещение выглядело как и прежде, но резонировало оно сильнее, чем обычно. Он порылся на полке под письменным столом — трехногий штатив исчез, а с ним и бунзеновская горелка, и дубинка.

Полки выглядели как всегда, в полумраке он отыскал в стоящих по алфавиту скоросшивателях папку с буквой К, вытащил ее и открыл: она была пуста.

Он поставил ее назад, взялся за ручку двери, ведущей в жилые помещения, она была не заперта, он вошел — внутри было слишком тихо.

Открыв дверцу холодильника, он обнаружил, что хот выключен. Открыл морозильник — он оказался размороженным.

Каспер вернулся в офис. Сел на стул. Поднял телефонную трубку. Телефон еще не был отключен.

Он набрал номер Сони, она тут же взяла трубку. Он приподнял тюрбан из полотенец и салфеток, намотанный на голове. Ему было слышно, что она лежит в постели. Голос становится более низким, когда антигравитационные мышцы не давят на легкие и не уменьшают объем звучания. Рядом с ней был мужчина, Каспер слышал его дыхание.

— То место, — спросил он, — у Даффи, как ты нашла его для меня?

— Появилось предложение. Насколько я помню. Рекламный листок. Вложенный в скандинавское издание «Cirkus Zeitung».

— Вы получаете до тридцати предложений в день. Ты даже не смотришь их. Почему же ты тогда обратила внимание именно на это?

Она ответила не сразу.

— но было адресовано мне, — объяснила она. — цена была невысокая. Наверное, мне следовало бы дивиться этим двум обстоятельствам.

Он подождал, пытаясь собраться с силами.

— Я сделала что-то не так? Навредила тебе?

— Ангел-хранитель, — произнес он, — может делать только добро.

— С тобой кто-нибудь есть? Ты не должен оставаться один.

— Я в компании, — сказал он, — настройщика роялей Всевышней. Меня настраивают на полтона ниже.

И положил трубку.

Он осторожно приблизился к вагончику, постоял, прислушиваясь. Ничего не было слышно. Нащупав маленький кусочек картона, лежавший там, где он его оставил, он вошел внутрь.

Он не решался зажечь свет. На минуту присел в кресло. Ночной свет с площади струился сквозь окна.

У него вполне мог бы быть дворец — как у Грока в Онелии. У него мог бы быть огромный дом в окрестностях Парижа, как у Ривеля. Он мог бы стать владельцем пентхауза в восемьсот квадратных метров над Конгенс Нюторв, как у Олега Попова в Москве — окнами на МХАТ, старый чеховский театр. Вместо этого у него в течение двадцати лет был только этот вагончик. Восемнадцать квадратных метров плюс тамбур, минус то, что занимали шкаф с реквизитом, шкаф с костюмами, пианино и полки.

Он взглянул на ноты. Маленькую печь. Раковину. Электрический чайник. Дрова. Электрическую плитку. Холодильник — маленький, из нержавеющей стали, абсорбционный, без компрессора. Он никогда не мог выносить звука компрессоров. Он взглянул на комод. На пианино «Fazioli». На диван.