— Я ей не поверила, — сказала КлараМария. — Я ее насквозь вижу.

Она посмотрела ему в глаза. Это был взгляд, который проникал через все преграды: череп, мозг, вагончик. Звучание девочки изменилось, окружающий мир стал куда-то исчезать, волосы встали дыбом на его голове — и вот все прошло, все опять было по-прежнему.

— Я хочу есть, — сказала она.

Он приготовил ей ужин.

Он научился этому у Стине. Как-то раз он сидел на стуле, там, где сейчас сидела КлараМария, а Стине стояла у конфорок, они к этому моменту знали друг друга две недели, и тут она вдруг сказала:

— Тебе надо научиться этому.

Сначала он не понял, что она имела в виду.

— Ты так никогда и не уехал от родителей, — сказала она, — ты так и остался жить в трейлере, у тебя есть женщины, которые готовят тебе еду. Ты все время заставляешь свою мать подниматься из могилы и браться за кастрюли. На сей раз так не выйдет.

Он встал и сделал шаг по направлению к ней. Она положила руки на крышку большого сотейника, который принесла с собой в один из первых дней. Пять килограммов чугуна плюс полкило овощей в масле температурой двести градусов. Он отступил назад, повернулся, отошел от нее как можно дальше, но все равно между ними было не более пяти метров. Еще немного — и он собрал бы вещи и отправился в аэропорт, но неожиданно в глазах у него потемнело. Он начал молиться. О том, чтобы земля разверзлась и поглотила ее, о том, чтобы Всевышняя вычеркнула ее из либретто. Но это ни к чему не привело — в подобных случаях ему никогда не удавалось добиться, чтобы его молитва была услышана.

Пелена спала, он стоял, уткнувшись носом в книжную полку, перед его глазами оказалось собрание сочинений Киркегора — своего рода фуга на тему о том, что никто из нас не хочет вслушиваться в самого себя, потому что звук, который можно услышать, — совершенно инфернальный.

Он обернулся и взглянул на нее. Киркегор никогда бы не осмелился приблизиться к ней ближе чем на эти пять метров. Но с тех пор все изменилось. Может, конечно, и не в лучшую сторону.

Он вернулся к столу и встал рядом с ней. Она положила перед ним несколько земляных груш. И жесткую щетку.

Для КларыМарии он нарезал овощи: морковь, сельдерей и порей, добавил немного бульона, потом зелень. Они со Стине готовили еду в молчании, Стине понимала, что у него не оставалось никаких сил на разговоры, — ему и так приходилось многое преодолевать. Не очень-то приятно почувствовать себя учеником в тот момент, когда кажется, что больше никогда уже не будешь ходить в школу. Ужас при мысли, что публика увидит его в переднике — Каспера Кроне, единственного артиста, которому не удалось найти женщину, согласную готовить ему еду.

Иногда она все-таки что-нибудь произносила. Коротко. Какие-то основные правила, которые он запомнил навсегда.

— Глубина вкуса и запаха, — сообщала она, — возникает только тогда, когда используешь свежие пряные травы.

На следующий день он положил большой пластмассовый поднос на свое «Фазиоли» и заставил его горшочками с кориандром, зеленым и фиолетовым базиликом, греческим тимьяном, обычной и широколистной петрушкой, укропом, шнит-луком, лимонной травой, майораном. Казалось, что на пианино надели большой зеленый парик, — так было и сейчас, спустя целую вечность после ее исчезновения. Холодильник у него по-прежнему был набит продуктами. Это стало своего рода мантрой — покупать то, что покупала она. Возможно, кто-нибудь мог бы усмотреть в этом какой-то навязчивый ритуал. Для него же это было чем-то вроде молитвы, попыткой найти путь к ее голограмме.

Он провел руками по зеленым листикам и приник к ним лицом.

Сидящая на стуле девочка не сводила с него глаз.

— Та дама, — спросила она, — та женщина, она так делала?

Он кивнул. Стине всегда и везде нужно было почувствовать запах. Ей ко всему надо было прикоснуться губами. К пряным травам, тканям, его коже, его волосам, цветам. Даже ноты она подносила к лицу.

Он положил немного масла в макароны, накрыл стол, налил из крана воды в графин. Из холодильника он достал стеклянную банку, сверху в ней лежали три яйца, под ними — рис. В рисе хранились три больших белых трюфеля. Стине обожала трюфели. «С трюфелями только одна проблема, — объясняла она, — их аромат, он моментально улетучивается, как самые летучие углеводороды. Если ты будешь их так хранить, они за несколько дней пропитают своим запахом рис, запах просочится и сквозь скорлупки яиц. Но трюфели сохранят насыщенный вкус».

Говоря это, она укладывала все в банку, он следил за движениями ее рук, аккуратными, чрезвычайно точными. И одновременно в них была сила и уверенность ремесленника. Такая, с какой столяр касается дерева, слесарь — металла. Рихтер — клавиатуры.

Он раскрошил кусочек трюфеля над макаронами.

— Что ты хотел от меня? — спросила девочка. — Зачем ты меня искал?

Он сел за стол. Она сидела напротив. Они начали есть. Она ела крайне сосредоточенно, ему были слышны процессы роста в ее теле, строительство ткани, будущее программирование гормональной системы — это еще впереди, но уже началось. Тарелка была пуста, она облизала вилку, облизала нож, вытерла тарелку последним куском хлеба, тарелка стала белой и блестящей — ее вполне можно было бы поставить к чистым.

— Люди — источник шума, — стал объяснять он. — Их тело создает шум. Их мысли тоже. Их чувства. Мы все шумим. У меня прекрасный слух, можно сказать, почти как у животных, с самого детства — это не очень-то весело, ведь свой слух отключить нельзя. Проще всего, когда люди спят. Поэтому сам я часто не сплю по ночам. Тогда в мире тише всего. Но шум никогда не исчезает полностью — я часто прислушивался к людям, которые спят.

— А к той даме?

— И к ней тоже. Когда люди спят, то слышен звук, который, вероятно, доносится из снов, ну это все равно что убрать весь оркестр и оставить только одну тоненькую флейту, представляешь?