Перед ним не было взрослых. В группе не было доминирующего звука. Он видел одиннадцать детей. И игра при этом была абсолютно гармоничной.

Он отложил бинокль. Без него ему было не видно лиц, но он хотел воспринимать детей как можно более непосредственно. Большинству из них было от девяти до двенадцати лет. Двое из них были африканцами, трое или четверо — азиатами, двое или трое предположительно с Ближнего Востока. Он слышал отдельные английские фразы, но слышал также и язык, который вполне мог быть арабским, — дети говорили на разных языках.

Звучание их было по-младенчески мягким, полностью открытым, подобно тому, что доносится из детского манежа в яслях. И одновременно оно было невероятно интенсивным, его почувствовали бы в самых дальних рядах футбольного стадиона — на Каспера словно подул сильный ветер. Он столкнулся с тем же явлением, которое наблюдал и у КларыМарии, — у него не было никаких сомнений. И даже отдаленно он не мог представить, с чем он столкнулся.

Природа обычно звучит довольно сухо — из-за отсутствия вертикальных поверхностей. В природе нет никакой поперечной составляющей, никакой звуковой энергии горизонтального плана. Сцена, разворачивающаяся перед его глазами, была исключением, возможно, из-за деревьев, возможно, из-за зданий, но он слышал все чрезвычайно отчетливо. И то, что он услышал, заставило встать дыбом каждый волосок на его голове.

Обычно звук, который мы слышим, — это прямой сигнал от источника звука плюс бесконечное, в принципе, число отражений от окружающих предметов. Но со звуками, доносящимися с той стороны, где находились дети, происходило что-то иное.

Дети играли на деревянной террасе, выходящей на лужайку, на террасу вышла женщина в синей форме медсестры. Дети увидели, что она вышла, и внезапно остановились.

Наблюдательные. Согласованные. Не теряющие при этом возникшей между ними интерференции. Ему никогда не случалось видеть, чтобы дети останавливались подобным образом. Он почувствовал, как меняется их звучание. Он увидел, как женщина подняла руку и открыла рот, чтобы позвать их.

Затем наступила тишина.

Женщина на террасе по-прежнему стояла, подняв руку и слегка приоткрыв рот, совершенно неподвижно.

Эта была такая неподвижность, какой Каспер прежде не видел никогда. Она стояла не как восковая кукла. Не как французский мим. Она стояла так, как будто при показе фильма сломался проектор и вот на экране застыл отдельный кадр.

Перед лестницей на лужайке росла вьющаяся степная роза, ей нужен был еще один сезон, чтобы добраться до террасы. Ее листики должны были колебаться на легком ветерке — но они были неподвижны.

Позади детей возвышались буки, окрашенные только что распустившимися листьями, — они тоже были неподвижны.

Но вдруг дети задвигались. Сначала ему показалось, что это может все изменить, но этого не произошло. Это только усилило ощущение нереальности. Они обернулись одновременно, словно танцоры, следующие строгой хореографии, взглянули друг на друга и возобновили игру — как ни в чем не бывало. Но их передвижения никак не повлияли на женщину — она так и осталась стоять на месте. Листья так и не шелохнулись. На крыше над террасой виднелся вывод газового котла — труба из нержавеющей стали, над которой поднималась тонкая струйка. Облачко пара замерло, зависнув над коньком крыши, оно никуда не двигалось.

На стене дома висели часы, огромные, как на железнодорожной станции, — черные цифры на белой поверхности, красная секундная стрелка. Стрелка была неподвижна.

Каспер сосредоточил внимание на озере, там впереди он увидел ярко переливающуюся мелкую рябь на поверхности воды. Значит, то, что он наблюдал здесь, было ограничено этим пространством — ведь там, вдали, вода находилась в движении.

Он хотел повернуть руку, чтобы взглянуть на свои собственные часы, ничто не мешало ему это сделать, но все его движения были невероятно замедленными — взаимоотношение между сознанием и телом как-то изменилось. Над ним и перед ним находился некий сектор, в котором листва не шевелилась. Сектор этот был сферическим.

Он попытался настроиться на звук. Слух его не работал. Он попробовал снова. Слух выключился. Ничего не было слышно. Стояла тишина.

Дети издавали обычные звуки, физические звуки, как и все дети, как и все люди. Но за этими звуками открывался какой-то другой диапазон. Диапазон, который простирался до тишины. В этой тишине системы детей взаимодействовали — это Каспер определенно слышал.

Это было какое-то очень тесное взаимодействие. Но в нем не было той пасторальности, которая присутствует в буклетах Свидетелей Иеговы, где лев пасется вместе с ягненком в парке, похожем на парк во Фредериксберге. Это было взаимодействие в какой-то чрезвычайно интенсивной среде.

Обычный физический звук беден энергией, это минимальные изменения обычного атмосферного давления. Даже симфонический оркестр в сто человек, впадающий в экстаз в напряженном фрагменте из Вагнера, не производит за час достаточно энергии, чтобы согреть чашку кофе.

Но с находящимися перед ним детьми все было иначе. Они распространяли особую тишину в сферическом пространстве метров в пятьдесят диаметром. Внутри этого пространства, как начал понимать Каспер, прекращалась звуковая организация действительности во времени и пространстве.