– Значит, ты мог бы сделать много копий. Загрузив меня в АРХИВ, ты мог бы сделать копию на ленте. А если бы мне не понравилось, как развиваются наши отношения, ты бы стер меня, подкачал свеженькую ленту и все начал заново! Здорово наделать дюжину моих копий и все их загрузить в АРХИВ. И еще можно рассылать различные мои версии по факсу и по компьютерной связи по всему миру – и каждая возвращалась бы как новая Джулиет. И это все возможно!

– Теоретически, думаю, возможно.

– Эдакое вегетативное размножение?

– В известной степени.

– Джо, ведь ты мог бы выбрать меня – самую удобную. – Лицо ее застыло в улыбке, но в голосе сквозила угроза. – Даже такую, которую не нужно любить вообще. И не подвергать риску брак. Мои копии не надоедали бы тебе, ничего бы не требовали. Вытащил из ящика и сунул в АРХИВ в зависимости от настроения. Удобно, не так ли, Джо? И никакой ответственности: раз это происходит в твоем компьютере, значит, оно не настоящее. Тело мое будет безопасно заморожено в алюминиевом дьюэре, а разум помещен на ленту в пластмассовой коробке. Счастливчик Джо! Какая удобная любовница!

Джо пытался прочесть выражение ее лица, но глаза Джулиет блуждали, как у безумной, – вовсе не похожие ни на смеющиеся, ни на глубокие и печальные глаза знакомой ему Джулиет. Он испугался. Он вспомнил прогноз невропатолога относительно приступов, которыми она может страдать. Возможно, это один из них? Он молча продолжал наблюдать за ней.

Девушка по-прежнему подогревала его рукой.

– В пятницу – назад, к Карен, Джо? Твоя женушка делает тебе так, как я?

– Джулиет, пожалуйста! – Джо начинал сердиться.

– Ее ты трахаешь четыре раза за ночь?

– Прошу тебя, уймись.

– Трахаешь? Так трахаешь, Джо? – Теперь она истерично визжала. – Сколько раз за ночь ты с ней кончаешь? – Она вдруг спрыгнула с него и разразилась рыданиями. Лежала рядом, зарывшись лицом в простыни. Джо беспомощно похлопывал ее по спине, утешая и думая, что он здорово вляпался. – Ведь Карен же не умирает, Джо, – все еще всхлипывая, но уже спокойнее промолвила Джулиет. – А я люблю тебя. И не могу вынести мысли, что ты вернешься и будешь заниматься с ней любовью. Ведь это не она умирает!

Вот ситуация, подумал Джо; он вдруг отчетливо увидел все безумство прошедших суток. Полный бред! Джо лег, откинулся на кровати. Он видел контуры спины Джулиет, копну спутанных рыжих волос, закрывавших лицо. В нос ударял ее запах. Джо снова не поговорил с Карен. Этим утром он пробовал во время конференции дозвониться ей из автомата, но наткнулся на автоответчик. Сейчас, при Джулиет, он не мог позвонить жене.

Завтра четверг. Возвращаться – в пятницу. Англия по-прежнему казалась другим краем вселенной. Джо-мужчина хотел бы еще побыть здесь и не думать о возвращении, остаться здесь, в этой постели, с сумасшедшей, необузданной девушкой, чтобы заниматься с ней любовью. Секс потрясающий. И беседы с ней об АРХИВЕ породили у Джо новые мысли. Всего за неделю Джулиет разобралась в АРХИВе лучше, чем любой из его коллег, работавших в отделе со дня основания. Она внесла дюжину предложений, которые значительно улучшают его возможности. Джо-ученому нужно, чтобы она жила.

Но она еще и пугала его. Почему? Возможно, непредсказуемая смена настроений, непостоянство натуры. Возможно, причиной тому ее аневризма. А может, это черта ее характера – жестокость, даже более того – злобность. Джо предпочитал об этом не думать.

Но мысль эта не давала ему покоя.

Октябрь 1990 года. Феликстоу-Докс

Грязный многоэтажный корпус «Арктической Венеры» возвышался у причальной стенки. Торговые моряки и портовые рабочие легко сновали вверх и вниз по трапу, разгружая старое, тридцать лет прослужившее судно. На фоне серого неба стрела подъемного крана, словно гигантская рука, поворачивалась, вынимая из трюма контейнеры размером с гараж, и опускала на ожидающие внизу плоские железнодорожные платформы, отвозившие их в таможенный склад.

Судно подошло к причалу четыре часа назад. Двадцатичетырехдневный рейс Лондон–Роттердам–Нью-Йорк–Роттердам–Лондон окончен. Из Лондона оно перевезло контейнеры с автомобильными запчастями, из Роттердама – замороженную рыбу и возвращалось с различными товарами: джинсами и рубашками, моторами к газонокосилкам, консервами из тунца, мороженым горошком, запчастями к компьютерам…

Офицеры таможни Билл Майерс и Дуглас Титкомб сидели перед компьютерными экранами в застекленном, выходящем окнами на огромный стальной навес офисе. Контейнеры занимали все пространство от пола до потолка, таможенники выполняли свою привычную работу – проверяли документы на каждый контейнер, установленный автогрузоподъемниками на поддоны. В своем офисе они были изолированы от гари отработанных газов, грохота двигателей и гидравлических подъемников. Только иногда, если поступал сигнал о контрабанде наркотиков, они проверяли каждый контейнер с обученными собаками и, если что-то казалось подозрительным, вскрывали его и лично проверяли содержимое. Число контейнеров, подвергающихся досмотру, выбирал компьютер. Эти двое мужчин обладали абсолютной властью над всем, что приходило в порт. У них было больше власти, чем у полиции, и ей они не подчинялись. Они имели неограниченное право задерживать людей, раздевать их догола, обследовать все отверстия на теле, не боясь обвинений в насилии.

Как правило, Билл Майерс и Дуглас Титкомб своей властью не злоупотребляли. Майерс, седой добродушный мужчина предпенсионного возраста, с небольшим брюшком, никогда не питал надежд на продвижение. Он страстно увлекался разведением голубей у себя дома, в специальной голубятне. Таможня и Акцизное управление ее величества давали ему средства к существованию, ровно столько, сколько ему требовалось; и сам он отдавал не больше, чем полагалось. В отличие от него тридцатипятилетний Дуглас Титкомб беспокоился о карьере. За последние три года он дважды получал повышение по службе и сейчас бесился, что надолго застрял здесь, с Майерсом. Майерс не обладал ни задатками, ни энтузиазмом для большого рывка, так же, впрочем, как и для малого. Создавалось впечатление, что его не страшит никакая мерзость, проскальзывающая мимо таможни, если это не имело касательства к голубям.