Что и говорить, решение было весьма разумным. Когда вдруг, неожиданно для всех поблизости объявляется целая планета, к тому же населённая разумными обитателями… какое возникает первое слово? Вот потому колонизацию и перечеркнули жирным крестом.

Сайты и газеты, разумеется, озвучили официальную версию. В целях сохранения уникальной культуры… недопустимость какого-либо вмешательства по очевидным этическим причинам… только дистанционное наблюдение с орбиты… категорический запрет на использование спускаемых на поверхность зондов… не говоря уже об исследовательских экспедициях. Любое соприкосновение может оказаться гибельным для цивилизации Неотерры…

По Неапольскому соглашению, любая попытка какого-либо государства даже провести свой космический транспорт сквозь «Врата», не говоря уж о приземлении на планету, автоматически влекла санкции мирового сообщества — вплоть до военных действий и смещения правящего режима. Любые космические аппараты, несанкционированно приблизившиеся к «зоне отчуждения», сбивались лазерами сторожевых мониторов Мирового Совета. Да и по ту сторону «Врат» несли боевое дежурство крейсера.

Конечно же — и ни один обозреватель не упустил возможности продемонстрировать свою проницательность — причина заключалась вовсе не в заботе о сохранении уникальной культуры. Свалившаяся на голову человечеству планета, по сути, была бомбой. Вернее, яблоком раздора. О, это сладкое слово «колонизация», стыдливо заменяемая эмоционально нейтральным «освоением»! Материки, океаны, недра…

Металлы, минералы… а главное, земли! Перенаселённые Китай с Индией облизывались… А как же упустить своё Японии? У Штатов и России немедленно нашлись бы свои кровные интересы на Неотерре, Евросоюз обнаружил бы, что ущемляются его права… Словом, поводов для общемировой драки возникало изрядно.

В воздухе ощутимо запахло, и не только порохом. Призрак ядерной войны, утянувшийся в инфернальные слои ещё в конце прошлого века, вновь собрался на прогулку по континентам.

Вывод был очевиден — никому. Никто не откусит от этого яблочка. А особо настырных — по сусалам. Над Неотеррой подвесили исследовательскую базу «Солярис», финансируемую напрямую Мировым Советом. Не столь уж щедро финансируемую, как оказалось впоследствии. По сути — и все это понимали — «Солярис» был нужен прежде всего затем, чтоб утешить человечество, которому запретили поиграть с младшими братишками по разуму. Смотрите — работа ведётся, публикуются отчёты и видеозаписи, издаётся несколько журналов… словом, есть контакт.

А контакта не было.

— И сами смотрите, чем это обернулось, — говорил Алан отцу Александру, дегустируя лимонное варенье матушки Нины. Почему-то все отпуска ему выпадали на март… только тот март, в шестьдесят шестом, выдался тёплым и солнечным, и солнце назойливо лезло в окна небольшой кухоньки, кисейные занавески были для него столь же серьёзным препятствием, как дверная цепочка опытному квартирному вору.

— По крайней мере, войны не будет, — заметил батюшка.

— Можно подумать, что я агитирую за войну, — усмехнулся Алан. — Но вы понимаете, что такое полный карантин? Вот смотрите, живут там люди… по-разному живут, где-то совсем дикари, как у нас какие-нибудь пигмеи в Центральной Африке, а где-то уже вполне развитая античная цивилизация… Высокий Дом, Ги-Даорингу, Гуирситахаль… Понимаете, они находятся на том же уровне развития, что и наше земное Средиземноморье к первому веку. Культура ничуть не менее богатая, чем в Риме или, допустим, в Сирии. И в чём же разница?

— В чём, Алаша? — кротко поинтересовался отец Александр.

— А в том, что к ним никогда не придёт никакой апостол Павел, не принесёт Благую Весть. К ним вообще никто не придёт, они так и будут прозябать в язычестве…

Будут умирать и попадать в ад… Все — и добрые, и злые, и грешники, и праведники. Это у нас — Церковь, Литургия, Таинства… а они в принципе лишены этого. Карантин, видите ли. А миссионерство — это вмешательство, «контакты третьего рода», безусловно запрещённые. Вам их не жаль?

— Мне уже приходилось говорить об этом, — вздохнул священник. — Думаете, только у вас душа болит? Но сами посудите, Церковь ничего не может сделать… только молиться за души тамошних людей, надеясь, что Господь в день Суда будет к ним милосерден. Помните, в Послании к Римлянам, о том, что дела закона у язычников записаны в сердцах…

— Этак вообще можно всякую проповедь отменить за ненадобностью, — тут же вспылил Алан. — Апостол Павел написал про совесть язычников, но почему-то не считал неуместным ходить и проповедовать в языческой Греции…

— Сейчас не времена апостола Павла, — напомнил отец Александр. — Сейчас, по-моему, куда уместнее направлять свой миссионерский пыл на наших с вами соотечественников, для которых христианство — это или старомодная заумь, или модное хобби… ни к чему не обязывающее. А ведь это не чужие нам люди… и мне, честно говоря, их куда более жалко, чем язычников с Неотерры.

— Да, батюшка, сейчас не времена апостола Павла, — с притворной кротостью согласился Алан. — Сейчас мы стали слишком умными и слишком осторожными. — Он едва не расплескал чай. — Но Церковь-то и сейчас та же самая, апостольская. И обязана нести Благую Весть всем народам. Или вы считаете, что проповедь территориально ограничена пределами земного шара? А эти, на Неотерре, не люди?

Не потерявшиеся земляне?

— Да всё я понимаю, Алаша, не надо из меня дурачка делать, — отец Александр надолго закашлялся — его бронхит никак не желал сдаваться, несмотря на всяческие микстуры, коими заботливая матушка поила мужа строго по расписанию.

— А если так, то почему Церковь должна прогибаться под резоны Мирового Совета? — кипятился Алан. — Это же не просто политика, это касается самих основ нашей веры.

— Похожий эпизод, как вы, наверное, знаете, был в истории Католической Церкви, — задумчиво произнёс священник. — В начале семнадцатого века, когда в Японии пошли гонения на христиан, Римский престол прекратил миссию. Мотивируя это заботой о миссионерах, которых там неминуемо ждал костёр. Спасение одних было отложено ради спасения других.