– Ты приехала на велосипеде?

– Да.

– Значит, это ты была той женской фигуркой, которую заметил молочник?

Я кивнула.

– Боже милосердный, – тихо сказал Дэвид. – Так это была ты. Это была ты. – Он запустил руку в волосы. – Ну, Миранда, спасибо тебе за то, что наконец-то рассказала мне обо всем. Сколько времени тебе потребовалось на это – шесть недель? А теперь я хочу, чтобы ты сказала мне кое-что еще. – У меня душа ушла в пятки. – Кто этот Джимми? – спросил Дэвид, пристально на меня глядя. – Кто он такой? Я хочу знать его полное имя и чем он занимается. Ты говорила, что встретила его недавно, значит, ты сможешь ответить на мой вопрос.

– Нет, не могу, – жалобно выдавила я.

– Ты можешь.

– Хорошо – да, я могу. Могла бы, но не хочу.

– Но ведь у меня есть право это знать.

– Верно. Но у меня есть право не говорить тебе. Прости меня, Дэвид, если бы у меня была возможность, я бы сказала, но пойми – все дело во мне, а не в Джимми. Если я выдам Джимми – каким бы подонком он ни был, – это будет подло и нечестно.

К тому же я знакома с его женой, и это может разрушить их брак. И потом, я уверена, что с тех пор он не сделал ничего ужасного и больше ни для кого не представляет угрозы.

– Но чем же объяснить тот его… поступок?

– Если бы я только знала! Но я не знаю. Он так и не объяснил мне истинных причин. На следующий день после того… кошмара мы виделись с ним в последний раз. Вскоре я узнала, что он уехал из Брайтона, и с тех пор я потеряла с ним всякую связь.

Какое-то время мы посидели молча, слушая крики чаек, кружившихся над нашими головами.

– Как странно, – сказал Дэвид несколько мгновений спустя. – Мы с тобой оказались по разные стороны баррикад в одной и той же чудовищной истории.

– Да, – пробормотала я. – Это так. За последние шестнадцать лет я очень часто думала о тебе. Я пыталась представить себе, что произошло с тобой и насколько тяжелыми оказались твои раны. Я так переживала, Дэвид, – это было для меня чудовищным потрясением.

– Это ты сейчас так говоришь.

– Я говорю так, потому что это правда. Я ведь даже писала письма, в которых рассказывала тебе всю правду и просила у тебя прощения. Но потом я всегда рвала их, опасаясь, что ты пойдешь в полицию и моя жизнь будет разрушена.

– Бедная Миранда, – вздохнул Дэвид. – Бедная Миранда…

В моей душе вспыхнула искра надежды.

– Мне тебя очень жаль. Правда. И, возможно, ты действительно говоришь правду. – Он пожал плечами. – Этого я не знаю, но знаю другое, – он поднялся со скамейки. – После всего случившегося наш ланч отменяется. Не могли бы мы вернуться к твоей машине?

– Зачем?

– Хочу забрать свои вещи. Я поеду в Лондон на поезде.

– О, Дэвид, пожалуйста, не уходи. Если хочешь, мы будем долго-долго разговаривать обо всем этом, но, пожалуйста, не уходи. Только не сейчас!

– Но больше нам говорить не о чем. Ты наконец поведала мне правду, и мне больше не хочется быть с тобой, Миранда. И дело не в моих раках и даже не в том, как они изменили мою жизнь. Просто эта бомба должна была убить моего отца, поэтому извини, но мне как-то не хочется дружески общаться с женщиной, подбросившей бомбу к нам в дом. – Он взял свой пиджак. – Мои чувства к тебе… изменились. Я тебе больше не верю. Когда мы играли в шахматы, ты сказала мне, что стратегическое мышление – не твоя сильная сторона, но, похоже, ты и тут слукавила. Я даже подозреваю, что ты умело манипулировала мной, добиваясь, чтобы я полюбил тебя, а потом и простил. Но я не могу тебя простить. Да, я действительно влюбился в тебя, но это чувство я питал к кому-то другому – к другой женщине, которую считал тобой. Так я могу забрать свои вещи? – тихо спросил он.

В полном молчании мы побрели к машине. Я открыла багажник, и Дэвид достал сумку с фотоаппаратом, портплед и штатив. Взяв вещи, он, не говоря ни слова, зашагал прочь. А я осталась стоять, глядя вслед его удаляющейся фигуре, пока она не превратилась в точку, потом в песчинку, а затем и вовсе не исчезла.

– Лучше бы Дэвид разозлился на меня, – плакалась я Дейзи по возвращении в Лондон. – Но он был слишком потрясен.

– Бедная Миранда, – вздохнула она. – А я-то надеялась, что он легче воспримет твое признание.

– Боже мой, но ведь это так серьезно… Разве можно было предугадать его реакцию? Я только рассчитывала, что он найдет в себе силы с этим справиться, но, видимо, этого не произошло.

– И что же ты делала после его ухода?

– Наверное, целый час просидела в машине, рыдая, а потом поехала к маме.

– Но ей ты, конечно, ничего не сказала?

– Нет. Хотя она и заметила, что я опечалена, но, думаю, отнесла это на счет Александра, а уж я, как ты понимаешь, не стала ее разубеждать. Кстати, в гостях у мамы был папа.