– Все, чем мы пренебрегаем, приходит в упадок.

– Включая мое собственное тело.

– А как насчет сердца и души? Не поговорить ли нам о них?

– Э, куда хватила!… И вообще – хватит обо мне!

– Но я не могу не беспокоиться. Твое благополучие для меня важнее моего собственного.

– Мне кажется, она все подстроила. Нарочно подсела ко мне в баре. Там был какой-то расчет.

– Ты должна рассказать Бентону об этой Стиви. А как ее фамилия? И что ты о ней знаешь? – спросила Скарпетта.

– Очень немного. Я уверена, что она ни к чему не причастна, но все-таки это странно. Она как раз была там, когда убили ту женщину. В том самом районе.

Скарпетта промолчала.

– Может быть, у них там такая мода и многие разрисовывают себя подобным образом. Не осуждай меня. Я и без тебя знаю как глупо и опрометчиво я поступила.

Скарпетта молча посмотрела на нее. Люси вытерла глаза.

– Я тебя не осуждаю. Просто пытаюсь понять, почему ты вдруг охладела ко всему, что так любила раньше. Ведь академия – это твое детище. Твоя мечта. Ты же всегда терпеть не могла официальные органы, особенно федералов. И поэтому создала свое собственное дело. А теперь оно как лошадь без всадника, мечущаяся на плацу. Куда ты пропала? Все те, кого ты объединила общим делом, чувствуют себя заброшенными. Большинство студентов никогда тебя не видели, а часть преподавателей вообще с тобой не знакомы и не знают тебя в лицо.

Люси смотрела на яхту со свернутыми парусами. Яхта медленно проплывала мимо них.

– У меня опухоль в мозгу, – тихо сказала она.

Бентон увеличил одну из фотографий.

Она была похожа на отвратительный порнографический снимок. Жертва лежала на спине с широко раскинутыми руками и ногами. Ее бедра были обернуты окровавленными белыми брюками, на размозженную голову были натянуты вымазанные фекалиями белые трусы с двумя дырками для глаз. Бентон в раздумье откинулся на спинку стула. Было бы слишком просто считать, что тот, кто бросил тело в Уолденском лесу, сделал это лишь для того, чтобы шокировать публику. Здесь явно был какой-то иной умысел.

В этом деле было что-то смутно ему знакомое.

Белые брюки… Они были вывернуты наизнанку. Это могло объясняться несколькими причинами. Она могла снять их сама во время заточения. Или же убийца стащил их с нее уже после. Полотняные брюки. В это время года в таких в Новой Англии никто не ходит. Фотография их, лежащих на секционном столе, говорила о многом. Вся их передняя часть от колен и выше была коричневой от засохшей крови. Ниже колен были заметны лишь небольшие пятна. Значит, она стояла на коленях, когда он в нее стрелял. Бентон представил себе эту картину. И позвонил Скарпетте. Ее телефон молчал.

Унижение. Упоение властью над жертвой, ее абсолютной беспомощностью. Колпак на ее голове – как у приговоренного к смерти или попавшего в плен. Желание вселить страх и поиздеваться. Убийца проигрывал какие-то события своей жизни. Возможно, то, что произошло с ним в детстве, к примеру, сексуальное насилие. Или садизм. Такое часто случается. Поступай с другими так, как поступили с тобой. Бентон опять позвонил Скарпетте. Никакого эффекта.

Он подумал о Бэзиле. Тот тоже придавал некоторым из своих жертв определенные позы, прислонял их к разным предметам, например к перегородке женского туалета. Бентон вспомнил фотографии, сделанные на местах преступлений Бэзила и во время вскрытия его жертв. Там тоже были окровавленные лица без глаз. Возможно, сходство в этом. Натянутые на голову трусы с дырами для глаз – безглазые жертвы Бэзила.

Вероятно, дело здесь в колпаке. Надеть его – значит полностью подчинить себе жертву, лишить ее возможности сопротивляться или убежать. Своего рода символ мучений, страха и наказания. На жертвах Бэзила не было колпаков, во всяком случае, никто их не видел. Но ведь никогда нельзя с точностью сказать, как именно происходило садистское убийство. Жертва уже ничего не расскажет.

Зря он столько времени копался у Бэзила в голове.

Бентон еще раз позвонил Скарпетте.

– Это я, – сказал он, когда наконец услышал ее голос.

– Я уже сама собиралась звонить тебе, – холодно и резко сказала она.

Голос у нее срывался.

– Ты чем-то расстроена?

– Тебе лучше знать, Бентон, – ответила она с той же необычной интонацией.

– Ты что, плакала?

Почему она так с ним разговаривает?

– Я хотел поговорить с тобой об этом нашем случае. – Он был близок к отчаянию. Она была единственной, кто мог привести его в такое состояние. – Я надеялся обсудить это дело с тобой. Сейчас как раз им занимаюсь.

– Я рада, что ты хоть что-то желаешь со мной обсуждать. – Она сделала ударение на «что-то».

– Что случилось, Кей?

– Люси. Это с ней случилось! Ты уже год назад знал об этом. Как ты мог молчать?

– Так, значит, она тебе сказала… – задумчиво произнес он, потирая подбородок.

– Ее обследовали в твоей проклятой больнице, а ты и словом не обмолвился. Как так можно? Это ведь моя племянница, а не твоя. Ты не имеешь права…

– Она не велела мне говорить.