(превращает людей в чудовищ).

Задохнувшись — собственное судорожное аханье эхом отдалось в голове, — Дэнни рванулся из тьмы. В чьи-то руки. Сперва он отпрянул, думая, что рожденное мраком существо из «Оверлука», существующего в мире Тони, каким-то образом последовало за ним в мир реальных вещей, а потом доктор Эдмондс сказал:

— Все в порядке, Дэнни. Ничего. Все отлично.

Дэнни узнал доктора, потом обстановку кабинета. Его начала бить дрожь, с которой он не мог справиться. Эдмондс держал его.

Когда реакция пошла на убыль, Эдмондс спросил:

— Ты говорил что-то о чудовищах, Дэнни… что?

— Это бесчеловечное место, — произнес мальчик утробным голосом, — Тони сказал… это бесчеловечное место… превращает… превращает… — Он потряс головой. — Не могу вспомнить.

— Постарайся!

— Не могу.

— Тони приходил?

— Да.

— Что он тебе показал?

— Темноту. Стук. Не помню.

— Где ты был?

— Отстаньте! Не помню! Отстаньте!

Дэнни беспомощно всхлипывал от ярости и страха. Все ушло, превратившись в похожую на слипшийся от воды бумажный комок путаницу; читать в памяти стало невозможно.

Эдмондс пошел к охладителю и принес ему воды в бумажном стаканчике. Дэнни выпил ее, и Эдмондс принес еще стакан.

— Лучше?

— Да.

— Дэнни, я не хочу доставать тебя… в смысле, надоедать тебе с этим. Но до прихода Тони тебе ничего не запомнилось?

— Мама, — медленно проговорил Дэнни. — Она обо мне беспокоится.

— На то и мамы, парень.

— Нет… у нее была сестра, она умерла, когда была маленькой. Эйлин. Мама думала про то, как Эйлин сбила машина, и из-за этого она беспокоится обо мне. Больше я ничего не помню.

Эдмондс пристально смотрел на него.

— Она думала об этом сейчас? Там, в приемной?

— Да, сэр.

— Дэнни, как ты это узнал?

— Не знаю, — тусклым голосом сказал Дэнни. — Наверное, это сияние.

— Что?

Дэнни очень медленно покачал головой.

— Я ужасно устал. Можно, я пойду к папе и маме? Мне больше не хочется отвечать на вопросы. Я устал. И у меня болит живот.

— Тебя тошнит?

— Нет, сэр. Просто я хочу к папе и маме.

— Ладненько, Дэн. — Эдмондс поднялся. — Сходи к ним на минутку, а потом пришлешь их сюда, ко мне, чтоб я смог поговорить с ними. Идет?

— Да, сэр.

— Там есть книжки, можешь посмотреть. Тебе нравятся книжки, правда?

— Да, сэр, — ответил Дэнни, покорный своему долгу.

— Ты молодчина, Дэнни.

Дэнни слабо улыбнулся.

— Не могу ни к чему придраться, — сказал доктор Эдмондс Торрансам. — С физиологией все в норме. Психически… мальчик смышленый, а воображение развито даже слишком. Бывает. Дети должны вырастать из своего воображения, как из пары старых ботинок. Воображение Дэнни все еще ему великовато. Проверяли его хоть раз на ай-кью [3] ?

— Не верю я в эти коэффициенты, — сказал Джек. — Только стреноживают надежды и родителей, и учителей.

Доктор Эдмондс кивнул:

— Может быть. Но, проверь вы его, думаю, обнаружилось бы, что для своей возрастной группы он ушел очень далеко. Для мальчика, которому еще нет и шести, его словарный запас поразителен.

— Мы с ним не сюсюкаем, — сказал Джек с ноткой гордости.

— Сомневаюсь, что вам пришлось хоть раз пойти на это, чтобы быть понятым. — Эдмондс помолчал, играя ручкой. — Пока вы там сидели, он впал в транс. По моей просьбе. Все точь-в-точь по вашему описанию вчерашнего вечера в ванной. Все мышцы расслабились, тело осело, глаза закатились. Классический самогипноз. Я изумился и все еще продолжаю изумляться.

Торрансы подались вперед.

— Что случилось? — напряженно спросила Венди.

Эдмондс подробнейшим образом описал им транс Дэнни и фразу, которую тот пробормотал и из которой доктор сумел выудить только слова «чудовищ», «тьма» и «стук». Реакция — слезы, состояние, граничащее с истерикой, и боли в животе на нервной почве.

— Опять Тони, — сказал Джек.

— Что это значит? — спросила Венди. — Есть идеи?

— Несколько. Вам они могут не понравиться.

— Все равно, валяйте, — сказал Джек.

— Из того, что мне рассказал Дэнни, следует, что «невидимый приятель» действительно был приятелем, пока вы, ребята, не переехали из Новой Англии сюда. С момента переезда Тони превратился в зловещую фигуру. Приятные интерлюдии сменились кошмарами, и для вашего сына они еще страшнее оттого, что он не может вспомнить содержание кошмара. Это довольно обычное явление. Все мы помним приятные сны куда отчетливее, чем страшные. Похоже, между сознанием и подсознанием существует некая буферная зона, и обитает там черт знает какой цербер. Пропускает такой цензор совсем немногое, и зачастую то, что прошло в наше сознание, это всего лишь символ. Вот такой донельзя упрощенный Фрейд — но это довольно здорово описывает, что известно о взаимодействии сознания с самим собой.