И вдруг странная мысль пришла ему в голову: да они же написаны на одной машинке! И мамины письма, и его. Вот они лежат рядом. Барану понятно. Выходит, мама печатала свои письма на этой машинке? Но мама в Гронске, а машинка была в Берлине.

Павел в смятении смотрел на письма. Может быть, машинки одинаковые? Почерков одинаковых и то не бывает, а людей больше, чем пишущих машинок. Значит, мамины письма печатались в Берлине. Отто? Доппель?…

Его бесстыдно обманули. Зачем? Что случилось с мамой? Надо спросить Доппеля прямо, внезапно. Чтоб не отвертелся. Доппель скользкий, как угорь. Надо припереть его к стене. Заставить сказать правду.

Павел посидел еще минуту у стола. И все глядел на письма. Да. Одни и те же буквы. Одни и те же!… Он взял письма, сунул в карман и пошел в столовую. Он припрет Доппеля. При всех. Не отвертится!

За большим круглым столом, каждый на своем месте, сидели доктор Доппель, напротив него фрау Анна-Мария, по левую руку Матильда, по правую Отто. Место Павла возле Матильды.

Когда он вошел, Доппель ничего не сказал, только поджал губы.

– Прошу прощения, господин доктор. Доброе утро.
– Павел сел на свое место. Письма жгли карман, ему казалось, что он ощущает жжение на ноге. Так бывает, когда отсидишь ногу или неудачно свалишься с лошади. Нога на время немеет и по ней бегут "мурашки".

Не обращать внимания. Пройдет. Что это фрау смотрит странно? Вероятно, у меня лицо… Делаем спокойное лицо. Удивительно! Сидят, как будто ничего не случилось! А ведь писали фальшивые письма!

Фрау Элина принесла поднос с тарелками:

– Яшицасой… "Яичница с колбасой".

Павел любит яичницу с колбасой, но сегодня не протолкнуть ее в глотку. Сухо во рту. Он налил из графина холодную воду. Выпил залпом целый стакан.

Доктор покосился неодобрительно. Странный какой-то сегодня мальчишка. Взгляд напряженный. Вероятно, его потрясло покушение на фюрера. Всех оно потрясло. У Анны-Марии дрожат руки. Кажется, они дрожат у нее вообще последнее время. Возраст. Вот Матильда спокойна. Даже если обрушится небо, она будет спокойна. Замуж пора. Бежит время, бежит, давно ли сучила толстыми ножками в детской кроватке!… Сейчас фюрер примется за генералов. Гиммлер, вероятно, потирает руки. Там, в Германии, свой "частый бредень". Главное - отмежеваться, если хочешь выжить. Хорошее письмо он послал фюреру, хорошее, продуманное. Даже если фюреру его не передадут, непременно доложат. Фюрер любит верность и умеет ее ценить.

Павел выложил на стол несколько листков бумаги.

– Удивительная вещь - письмо.

Доктор вздрогнул и посмотрел на Павла. Что он знает о письме фюреру?

– Вот письма моей мамы, - звонко сказал Павел.
– А вот письмо, которое я напечатал утром.

Ах, он о своих письмах. У каждого свое.

– Что?
– рассеянно спросил доктор Доппель.

– А то, господин доктор, что все письма напечатаны на одной машинке.

– Как это?
– удивилась Матильда.

Доппель переглянулся с женой.

– Мама не писала этих писем. Они напечатаны на вашей пишущей машинке. Их написали вы. И я прошу, нет, требую, чтобы мне объяснили… Что с мамой? Где письма от мамы?
– Голос Павла, звеневший, словно натянули связки, дрогнул.

– Может быть, мы поговорим об этом не за столом?
– произнес доктор тусклым голосом.

– Нет, сейчас!
– упрямо сказал Павел.

– Милый, у меня, кажется, разыгрывается мигрень.
– Фрау Анна-Мария стала подыматься со стула, чтобы уйти.

– Сидите, - приказал Павел.

И она села на место, растерянно глядя то на мужа, то на Пауля.

– Хорошо, - сказал Доппель тем же тусклым голосом.
– Эти письма действительно писал я. Раз уж обнаружился этот мой невольный обман, я скажу тебе правду, мой мальчик. У тебя нет больше мамы и нет брата. У тебя никого нет, кроме нас. Мы - твоя семья. Мы спасли тебя от гибели, от ужасной участи, которая постигла твою маму.

Павел чувствовал, как медленно и неудержимо пробирается в сердце щемящий холод и становится трудно дышать.

– Что с мамой?
– спросил он, с трудом ворочая язык.

– Она была прекрасной, благородной женщиной! Умной и работящей. Ты не знаешь, что ресторан в Гронске взорвали. Я не рассказывал тебе.

– И мама…

– Нет. Она осталась невредимой. И это было чудом. С новой энергией, так присущей ей, она взялась за наше общее дело. Она восстановила ресторан. Но партизаны ненавидели ее. Буквально охотились за ней. Они напали на нее и скорее всего убили.

Павел смотрел на доктора в упор:

– Убили?

– М-м-м… Точно нельзя утверждать. Трупы не найдены. Вообще ни одного трупа. Только сгоревшая машина. Но даже если они забрали ее в плен вместе с нашим офицером, что ждет ее? Она - немка. Она сидела в советской тюрьме. Она работала для офицеров рейха. Бедная Гертруда, какая трагическая судьба!

– И Петя был с ней?

– Да. И Петер. Я не хотел тревожить тебя, мой мальчик. Прости меня за то, что я не смог тебе сказать правду. У нас разрывалось сердце.
– Доппель смотрел на жену.