— Он сказал мне «Non Omnis»и еще что-то такое.

— «Moriar». Когда-то он и мне это сказал. Это означает: «Нет, весь я не умру».

— А это что означает?

— Что ты его преемник, — прошипела Джуди, тем самым выбив примерно десять очков из десяти, для возможного по ночному времени коэффициента умственного развития.

— Да. Он выбрал тебя, чтобы ты продолжил его работу. Для того тебя и пичкают знаниями. Как меня когда-то. Как всех остальных. А кроме того, ему, разумеется, нужны помощники, — что-то вроде штабной команды.

— Но я всего лишь читаю книги о животных!

— Биология, антропология, доисторический период, история, психология, экономика. В таком порядке. Взгляни вон туда.

На полке, висевшей над простой железной койкой рядком стояли книги — от Шпенглера до Успенского.

Джуди спросила:

— А как он разговаривает на самом деле?

— Тут что-то вроде передачи мыслей. Так он общается с Китайцем. Я этого не умею. Я, знаете, этого как следует и объяснить не смогу. Он способен читать мысли большинства людей так, будто они произносят их вслух, — да к тому же еще заставлять их делать, что ему требуется. Но люди-то все разные. С Джуди ему было легко, — как видите, мне рассказали про вас обоих, — а Никки оказался тверд, как каменная стена. Когда-то и я был таким же. И Китаец, и Трясун, и в особенности бедный старик Пинки. Пинки ему и теперь загипнотизировать не удается.

— А вас?

— Не знаю. Но сказать, о чем я думаю, он может.

— А как с Китайцем?

— Тут со всеми по-разному. Эти двое способны, когда им требуется, читать мысли друг друга, но может ли он воздействовать на волю Китайца, я не знаю. Трясун был слабее всех. Под конец он уже мог использовать Трясуна, как любого другого, а этот несчастный болван все пытался его облапошить. Поначалу-то каждый из нас был вроде Никки, — подобие каменной стены. Именно такие люди ему и нужны.

— Я думала, что нельзя загипнотизировать человека, если он этого не желает.

— Это не гипноз, Джуди, и не чтение мыслей. Это настоящее открытие вроде… ну, я думаю, вроде теории относительности. Знаете, — Эйнштейн обнаружил, что Пространство искривлено. Так вот, и Время тоже — или Мышление, — наподобие этого. Обычному человеку этого не понять. А для него это просто привычный факт. Он установил его в девятьсот десятом. Это как-то связано с тем, что Пространство и Время являются лишь частями одного и того же.

— Но мы-то ему зачем?

— Чтобы помочь ему овладеть миром.

Пока они беседовали, мистер Фринтон приобретал вид все более утомленный и нетерпеливый. Напряженные усилия, которые ему пришлось потратить, чтобы принудить себя сделать то, что он намеревался сделать, опасность, которой он подвергался, — и как оказалось, впустую, — а теперь еще старания столь многое объяснить детям, все это вымотало мистера Фринтона, сколь бы он ни был любезен. В карих глазах его все чаще стало мелькать скрытное, сердитое, враждебное выражение, — не потому, что он злился на детей, злился-то он как раз на себя самого. Он не хотел обходиться с ними резко, но боялся, что, пожалуй, придется. Мысль о том, что от близнецов может быть какая-то польза, не приходила ему в голову, — напротив, они представлялись ему катастрофической помехой, — и слишком быстрый переход от роли убийцы к роли няньки оказался добавочной соломинкой, прогибавшей спину верблюда. В очертаниях синеватых челюстей его появилось что-то отталкивающее, лысеющая голова желтовато, словно налитая желчью, поблескивала в электрическом свете.

Слишком многое приходилось объяснять, а это отнимало силы.

Человеком он был добрым и совестливым. Мало кто стал бы в такое время возиться с Никки и Джуди, да еще помогать им в решении их загадок. Он собирался убить Хозяина, у него имелись на то свои причины. Операция была опасна хотя бы вследствие вовлеченных в нее могучих сил, и теперь он вдруг понял, что пока на острове находятся дети, дразнить эти силы ни в коем случае нельзя. Собственной жизнью он готов был рискнуть, но не жизнью детей. Они оказались камнем преткновения в делах, куда более важных, чем их детские делишки, и это наполняло его негодованием. Он добросовестно напоминал себе, что негодовать надлежит на сложившуюся ситуацию, а вовсе не на детей.

Все равно ничего я сегодня ночью уже не сделаю, говорил он себе. Несчастные ребятишки, наверное, помирают от страха.

На самом деле они были страшно увлечены.

— А зачем ему это?

— Послушай, Никки, я не могу рассказать вам сразу обо всем. Я устал. И вообще это…

Он с трудом выдавил их себя извиняющуюся улыбку и закончил:

— Ну, это вопрос веры и морали.

Джуди никак не могла примириться с главной особенностью старика.

— Я все-таки не понимаю, как может человек дожить до ста пятидесяти семи лет.

— Ну, не знаю, — сказал Никки. — Он всего лишь на пятьдесят лет старше той французской шансонетки.

— Какой?

— Про которую папа рассказывал.

— А.

Пауза.

— Ты полагаешь, что и она могла бы разговаривать с ним без слов?

— А пожалуй, жуткое было бы зрелище, верно? — без тени улыбки сказал Никки.

Мистер Фринтон расхохотался и сказал:

— Да, и все, наверное, жаловалась бы на Ла Гулю, как та сперла одну из ее песен, чтобы спеть ее перед Эдуардом Седьмым, когда он был еще принцем Уэльским. Не иначе, как «Марсельезу».