— Пожалуй, я думал лишь о себе. Что вы хотите знать?

А что они хотели знать?

Мальчик наугад выбрал первый попавшийся вопрос из тех, что теснились у него в голове.

— Сколько Хозяину лет?

— Двадцать четвертого марта стукнет сто пятьдесят семь. Он начал вести дневник в день своего пятидесятилетия, и я прочитал его, — во всяком случае, ту часть дневников, какую можно прочитать.

— Сколько-сколько?

— Сто пятьдесят семь.

Дети молчали — ни протестов, ни вопросов.

— Доктор Моро, — продолжал мистер Фринтон, — ставил у себя на острове опыты, и «Железный Пират» бороздил океаны, и «Она» влачила в Африке свое бесконечное существование, когда Хозяину было около девяноста. Стивенсон написал «Остров Сокровищ», когда ему было восемьдесят четыре. Капитан Немо управлял «Наутилусом», когда ему было семьдесят. Генри Рассел Уоллес додумался до происхождения видов, когда ему было около шестидесяти. Мэри Шелли написала «Франкенштейна», когда он достиг совершеннолетия, а во время сражения при Ватерлоо он был старше вас на четыре года.

— Когда была Французская революция? — тупо спросила Джуди.

— Не могу вспомнить.

— Но как же это?

— Что как же?

— Как же он ухитрился столько прожить?

— Это уж вы сами разбирайтесь.

— Но если…

Никки спросил:

— Какое-нибудь лекарство?

— Не думаю.

— Выходит, он вечен?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что он подбирает преемников. Ты один из них.

— Я?

— И я тоже.

Джуди спросила:

— И Никки тоже придется жить вечно?

— Это вряд ли.

Фринтон ухмыльнулся и сказал:

— Послушайте, я все равно сейчас ничего предпринять не могу. Мне нужно подумать. Давайте, я сделаю всем по чашке какао, а потом расскажу вам все, что сумею. А то мы разговариваем загадками.

Пока он возился с порошком, Джуди спросила:

— Но это правда? Доктор Мак-Турк много чего наговорил нам про государственные секреты и все наврал. Вы нас не обманываете?

— Боюсь, Джуди, что это чистейшая правда, — чище некуда, как сказал бы все тот же Трясун, если б ему приспичило изображать австралийца.

— А его действительно звали Мак-Турком?

— Нет. Он был корабельным врачом по фамилии Джонс. По-моему, родом из Уэльса. Мне он казался мелким мошенником.

— Он умер?

Летчик отвел глаза.

— Как?

— Просто умер.

— Это вибратор?

Он поколебался — отвечать или нет — не хотелось ему рассказывать детям о том, чем кончил Трясун, но все же кивнул.

— Но почему?

— Вы могли бы сказать, что он затеял двойную игру.

— Хотел стать Хозяином?

— Думаю, да.

— Это называется coup d'utat, — сообщила Джуди, демонстрируя, как за нею водилось, неожиданную осведомленность.

Мысли Никки, словно столкнувшись со сказанным ею, отклонились в сторону.

— Как по-вашему, — спросил он, — не могли бы мы получить назад наши штаны?

— Завтра я попытаюсь до них добраться. А вот и какао.

Они сидели, обжигая кончики языков горячей жидкостью, так что основание языка, которым, собственно, и следует смаковать шоколад, никаких вкусовых ощущений не получало. Кружки жглись и приходилось все время переносить их из одной ладони в другую.

— Не могли бы вы начать с самого начала и кое-что нам объяснить?

— Что вам уже известно?

— Практически все, — мы только не знаем, что именно он делает.

— И, разумеется, что делают все остальные, — добавил правдивый Никки.

Именно к этому времени они, наконец, вполне уразумели возраст Хозяина.

— Ну не может же ему быть сто пятьдесят семь лет! — воскликнула Джуди. — Это невозможно!

— Для него возможно.

— Господи Боже!

— Да, это впечатляет.

— Он был пьяный? — спросил видевший Хозяина Никки.

— Нет.

— Никки считает, что он не может разговаривать без виски.

— Никки совершенно прав.

— Но почему?

— Он перестал разговаривать по-английски — или писать, что одно и то же, — в тысяча девятисотом. После этого дневники лет десять велись на китайском, а потом он перешел на какое-то подобие стенографии с картинками. Когда он хочет сказать что-нибудь поанглийски, ему приходится парализовывать свои высшие нервные центры — или как их там доктора называют. У обыкновенных людей спьяну, как вы знаете, начинает заплетаться язык. А он начинает разговаривать. По-английски, на латыни — или еще как-нибудь. Во всяком случае, для того, чтобы говорить, ему требуется виски.