— Твоей матери? Правда? — У нее был игривый тон, не соответствующий ее свежей святящейся красоте и длинным ниспадающим волосам; чистота простой рубашки и нижней юбки украшали ее, словно невинную и безупречную добродетель.

— Правда.

— Почему?

— Потому что я хотел тебя видеть, — ответил Синджин, понимая значение ее расплывчатого вопроса.

— Как долго?

— Три дня.

— Где ты остановился? — Опять эта ревность, словно она имела на нее какое-то право. Но она не могла больше сдерживать эти накатывающиеся приступы.

— В городе.

— О, как осмотрительно расплывчато.

— Ты сердишься?

— Ответь на мой вопрос.

— В Хэмптон Мэноре.

— Я так и думала.

— Ты ошибаешься.

Она знала его. Она знала сплетни.

— Я всегда ошибаюсь?

Он ответил с любезной нерешительностью:

— Мне что, переезжать со своими домами?

— Не нужно этого делать ради меня.

— Ты единственная, ради кого я сделал бы это.

— Почему я? — Ей не следовало быть такой дерзкой. И если бы она большую часть недели не убеждала себя, что может прожить без Синджина Сейнт Джона, она не была бы такой отчаянной. Она давно бы упала в его объятия, приняла бы любое объяснение его присутствия. Она не настаивала бы на словах.

Тогда он сменил свою непринужденную позу, его самого охватывало беспокойство от странности его присутствия в Йорке, за много миль от того места, где он намеревался быть, бесконечно далеко следовало ему находиться с точки зрения здравого смысла.

Он выпрямился, потом опять скрестил ноги и расслабился.

— Потому что, если хочешь знать, — сказал он неохотно выговаривая каждое слово, — ты постоянно была в моих мыслях. — Его голос упал до хрипоты:

— Особенно ночью…

— Я знаю. — Хотя она едва выдохнула, произнося эти слова, они раздались взрывом в тишине комнаты.

Синджин отреагировал со скоростью хищника — его взгляд насторожился, став пронзительным от напряжения. С гипнотической силой он направил его на Челси.

Никто не говорил ни слова в течение долгого времени, и потом он улыбнулся медленной, ленивой улыбкой, от которой останавливалось сердце.

— Ну тогда.., ты рада, что я пришел.

— Нет. — Она сжимала руки.

— Скажи мне правду, — произнес он мягко, снимая ногу с ноги и поднимаясь со стула.

— Нет. — Она сделала шаг назад.

Он стоял, не шевелясь, будто знал, что ему не нужно шевелиться, будто очень хорош? знал, что значит ее «нет».

— Я видел тебя на скачках сегодня. — Его голос был низким, спокойным, не содержащим угрозу. — Ты замечательно выглядела в этом голубом наряде.

«Конечно, он разбирался в тонкостях женских материй», — подумала она, но поняла, что не способна вызвать в себе нужного негодования. Вместо этого она обнаружила, что думает об особенной нежности его прикосновения, о необъяснимой улыбке, когда он ее целует, поэтому у его поцелуя был вкус счастья.

Заволновавшись вдруг при мысли о его поцелуе, она попыталась укрепить поколебавшуюся решимость.

— Тебе, действительно, следует уйти.

Он медленно стал подходить к ней.

— Моя семья скоро вернется.

— Я буду очень спокойным.

Ей следовало насторожиться от его необдуманного ответа, но вместо этого дрожь желания побежала по ней.

— Они придут наверх ложиться спать, — протестовала она.

— Они не узнают, что я здесь. — Он был очень близко.

— Мой папа спит в соседней комнате.

— Мы запрем дверь.

«Это невозможно, — подумала она, — безумно». Не следовало разговаривать с этим самонадеянным распутником, который нечаянно забирается в мою спальню и так же нечаянно собирается там остаться. Но она не сказала опять, чтобы он ушел, и это заметили и он, и она.

— Ты не боишься? — спросила она, словно ее вопрос или его ответ имели значение, когда неминуемые последствия его появления осязаемо висели в воздухе.

— Мне следует?

— Это очень опасно… — настаивала она, стараясь внести некоторое подобие благоразумия в из ряда вон выходящую сцену.

— Действительно? — Он сказал это так спокойно, словно спрашивал о возможности получить отказ от Сомерсета.

— Действительно, — резко ответила Челси, раздраженная вдруг его спокойствием, когда страх быть обнаруженными приводил ее нервы в состояние шока, и еще потому, что он не может опять небрежно вторгаться в ее жизнь, подумала она, легко позабыв, кто и в чью жизнь вторгся изначально. — Я не знаю, как ты вошел, — сказала она поучающим тоном воспитательницы, отчитывающей кого-нибудь за грязные ботинки, — но буду тебе признательна, если ты уйдешь тем же способом.