– Почему ты никогда не спишь?
– спросил он и с удовольствием сытого провел ладонью ей по спине.

Она выгнулась от удовольствия.

– Кушай-кушай, - он убрал руку.
– И ест, как нелюдь.

В окно был виден двор, покрытый снегом.

– А снегу-то!
– сказал Барин.
– Мы с ума сошли: пол-зимы дома, - и опять, пальцем, погладил ей спину.
– Ну что: совсем ничего не помнишь?

– Нет, - она весело покачала головой.

– Жалко. Мне с детства хотелось уметь что-нибудь... "нечистое".

– Зачем?

– Я наколдовал бы женщину, которая принесла бы мне удачу. И если она полюбила бы меня, я сделал бы ее счастливой.

– Значит, уже не надо колдовать, - она обняла его, целовала ему руку, ласкалась.

– А чего бы ты хотела?
– спросил Барин по-барски.

– Жить, - она ответила без паузы.

– Умница, - он рассмеялся и ласково прижал ее к себе.

Они не видели, что в щель двери за ними смотрит Халим. Он теперь постоянно следил за ними. О чем он думает, было неясно: он умел делать бесстрастное лицо.

Но - подсмотрев за ними - Халим шел в прихожую, где стояло зеркало в серебряной оправе, и там; от души, не стесняясь (он знал, что они не придут), рассматривал себя. Делал выражения лица, осанку.

Странно, но ему больше всего нравилось, когда лицо его становилось сладким и слезливым, нежным.

Как сахар.

Как сливовый отвар.

Потому что после такого "отвара" ему хотелось плакать и грустить о себе.

И он успокаивался, забывал о Барине, мел полы под свою, нехристианскую песню.

А потом опять шел подглядывать.

Мари и Барин, наконец, выбрались из спальни и пошли осматривать остальные комнаты дома. В доме шел ремонт, видимо, давно. Можно было разглядеть остатки старого устройства и комнаты, почти готовые.

– Здесь будет камин, - показывал Барин.
– Придется пробить крышу, но я знаю мастера, сделает. Двор накроем стеклом, и там будет оранжерея. Скоро опять будут модны оранжереи, я всегда чувствую!
– он был горд и доволен своим "творчеством".

– А было лучше, - сказала Мари, рассматривая еще не содранные обои из серенького ситца. Запертую дверь.

– Вот это?
– удивился Барин.
– Ты не поняла. Я делаю новый вид дома, по лучшим образцам. Здесь все будет настоящее: мрамор флорентийский, спроси!
– он пожал плечами.

– Я поняла, - согласилась она.

– Потрогай камень, он теплый, - и Барин приложил ее руку к мрамору, из которого будет камин.
– Чувствуешь?

– Да, - глухо ответила она.

Они обедали в столовой, и Барин спросил, серьезно глядя на Мари:

– Что значит "было лучше"? Ты что, уже... "вылупливалась" в этом доме? Откуда ты знаешь, как было? Или я могу сделать только хуже?

– Нет, - она испугалась.
– Мне все нравится. Просто раньше я не любила камень.

– Нет, если ты чувствуешь что-то своими... волшебными мозгами - ради Бога, но почему надо унижать?

– Если тебе нравится, значит, так надо, - ответила она.
– И не бойся: я буду жить только с тобой.

Он рассмеялся:

– Обязательно позову фотографа, когда испугаюсь!

– Обернись!!!
– крикнула она.

Он обернулся, увидел свое отражение в зеркале: дурацкое, испуганное. Мари радостно засмеялась: видел?

– Конечно, женщине много мозгов не обязательно, но чуть-чуть мозгов иметь все-таки необходимо, - сказал он, принимаясь за обед.

Мари заплакала.

– А теперь, оказывается, - это он ее обидел, - сообщил Барин.

Она плакала, морщилась.

– Нет, это не обед, - он бросил на стол салфетку и ушел.

"Прошу продлить мне срок сдачи моей книги, - писал он быстро, деловито, как "писатель".
– Дела в моем имении не двигаются: вы знаете, как у нас работают без хозяина. А письма, которыми меня одолевают наши дамы и которые я не могу оставить без ответа..." - Он отложил перо, встал и прошел в спальню, где сидела Мари с распухшими глазами.

– Где-то были чернила...
– он поискал на секретере.
– Если хочешь, извини. Просто дом должен иметь свое лицо. Раньше это был чужой дом. Что же страшного в том, что я хочу хоть что-то изменить. Пусть по-своему. Но по-своему. И все.

Сел рядом. Посидели, не касаясь друг друга.

– Посмотрим вместе, - сказал он.
– Ты хозяйка.

И в кабинете, разложив на полу план перестройки дома, ползали по нему на коленях, разглядывая мелко нарисованные цветочки в будущей оранжерее, фигурки хозяина и хозяйки, беспечно наслаждающихся уютом дома.