– Надо поспать, - сказал он себе.
– Надо было действительно удавить ее и все.

– Барин, Халима поймали, - сказали ему.
– Начинать?

– Что?
– спросил он.

Он прошел на конюшню, и Халима пороли при нем.

Он стоял до последнего, едва заметно дергая щекой на каждый удар, как будто бил сам.

И удовлетворился виденным.

Он прошел по недостроенному дому, не видя ничего толком.

Вошел в кабинет и решился работать. Осмотрел предметы на столе, переставил их... и не заметил ничего, что сделал.

– Ну что же. Через некоторый перерыв, наконец, появилось свободное время. Сколько времени! Господи же!.. Нет, я помню, почему и куда, мне стыдно, и мы сейчас займемся делом.

Рядом, сбоку, стояло маленькое венецианское зеркало, и он увидел в нем себя.

В нем, отраженном, была такая мука, такая страсть!

Он не узнал себя в зеркале. Ему стало, наконец, страшно.

– А где у нас дагерротип Сергей Андреевича?
– он подвигал ящики стола, вспомнил, что никаких дагерротипов нет и быть не может.
– А, да. Я сам и сжег. Жалко. Можно было бы посмотреться и сравниться.

Он отвернулся от зеркала, взглянул опять, чтобы удостовериться, что ему совсем не страшно смотреться на себя в зеркале. И замер: за его отражением в зеркале отражалась открытая дверь кабинета.

Он оглянулся: нет, дверь заперта.

Было бы оскорбительно сознаться в том, что ему не по себе.

Он отвел глаза от зеркала и убрал его как будто случайно.

– Начнем, - сказал он.

Перед ним лежала его будущая книга.

– Ничего себе!
– сказал он громко, как будто для посторонних.
– Это сколько же времени прошло? Год? Сто?

Он посмотрел на часы, но не мог бы сказать, сдвинулось ли время в какую-то сторону. Часы, может быть, стояли.

Он сломал стрелку, когда-то уже сломанную и теперь склеенную. Придвинул рукопись ближе и прочел вслух:

– "Итак, время. Оно придумано человеком и только им. Для того, чтобы имитировать несколько миллионов жизней. День - жизнь. Час - жизнь. В детстве это естественно и неосознанно. Время - это придуманная условность. Так же как дьявол. Дьявола нет. Он придуман для устрашения и оправдания. Время не измеряемо. Время не имеет никакого отношения к Божественному".

Он взял перо и хотел продолжить мысль, но мысли не было. Руки дрожали. Ему стало страшно от того, что так сильно дрожат руки.

– Она в спальне! Она просто спит!
– вдруг осенило его. Он сумел додумать:

"Никогда не надо думать о зле. Иначе зло материализуется".

И сумел даже аккуратно положить перо на место. Улыбнулся.

Закрыл рукопись и вышел.

Он пошел по анфиладе комнат, и пока шел - понял, что Мари нет в спальне.

Спальня была пуста. Аккуратно и мертво прибрана.

Он закрыл дверь спальни и пошел обратно.

И, пока шел, понял, что Мари действительно исчезла.

Руки его отяжелели, ноги не шли.

Он остановился, оглянулся на черную анфиладу комнат, - и ужас, пронизывающий, беспощадный, объял его:

– Вот и все, - сказал он.

Мари казалось, что она найдет его, как только выйдет из дому. Но через минуту она уже заблудилась.

Она шла по каменному городу и не знала, кого она ищет.

В витринах магазинов, на поверхности Невы видны были отражения людей, когда-либо смотревшихся в них.

Мари шла и внимательно вглядывалась в лица-отражения, ища среди них близких или знакомых. И не находила. Или наоборот: узнавала кого-то незнакомого.

Она увидела _бесполых_, которые опять нашлись и прятались в подворотне, стесняясь обняться, только касаясь друг друга ладонями.

Она остановилась и смотрела на них, отвесив губу, как смотрят дети: не заботясь о выражении своего лица.

Один _бесполый_ повернулся к ней и взглядом дал ей понять, что она может присоединиться к ним или же подождать его за углом, когда он отделается от друга.

Она прошла мимо разбитой Барином витрины и порезалась об осколки. Ей хотели помочь, но она облизала рану и ушла к парку, где был снег. Заплакала. Полежала на снегу, глядя в небо, где тоже были люди.

Опять стало легче.

Она села в снегу, увидела кошку, поднялась и пошла к ней.

Кошка повернулась на спину, чтобы ее погладили. Мари погладила кошку. Обняла и прижалась к кошке лицом.

На нее смотрели из окна, но она притворилась уродом. И на нее перестали смотреть.