– Пошла!!
– крикнул он.

Она пошла. Он повернулся и пошел тоже, в другую сторону. Прошел квартал - вернулся.

Ее не было.

Он побежал.

Пробежал еще квартал, заскочил во двор с помойным ящиком. Она стояла там.

– О, привет!
– сказал он.
– Как дела? Ты, дорогая, очень-то не радуйся. Я еще думаю. Чтобы ты потом обсуждала меня со следующим... избранником? "Нет, он был вообще-то ничего!" Скотина. Отдай, мое!
– дернул и рассыпал с шеи бусы, крикнул: - Вон - твои помои!
– кивнул на помойный ящик и опять ушел, пнув подвернувшуюся под ноги собаку.

Мари дождалась, когда он скроется из виду, побежала, в ужасе, не плакала, боялась, хотела сказать "мама", не могла.

А он уже шел по набережной, среди людей.

– Господи, господи мой, - говорила Мари и тоже шла, как он, в ногу, Ну что же тебе надо от меня? Я помню: ты обещал мне счастье. Дразнил, как собаку дразнят едой. Но ведь она - собака.

Она шла по мостовой, потом по льду, по снегу, разговаривала просто.

– Надо было сразу сказать, что жизнь - это боль. Тогда бы я любила боль. А ты знаешь, как я умею любить!.. Как хорошо играться нами!.. Приласкал одного, дал ему поговорить... приласкал другого - они спелись... Потом взял - и кого-нибудь убил! Или сделал идиотом. А второй поет: ла-ла-ли! Соло. А тебе нравится. Такой джазист. Нет, как правильно: джазмен. И это надо? Тебе? Тебе нужна власть, но ведь ты - Создатель!..

Она постояла на льду Невы и посмотрела, как в Орле собираются пьяные на свадьбу.

Они были совсем пьяные и заехали по дороге в трактир, заказать бочку глинтвейна. Пока ждали - пили, стреляли из пушечки, перебирали на телегах пироги в тазах, бутыли с водкой, самодельные "крылатые сандалии", что-то вроде римских шлемов, лавровые венки. Читали и читали вслух письмо Барина, которое знали наизусть. Письмо были в стихах, каждый узнавал себя в куплете. Особенно нравились два куплета:

– А тот, кто не нажрется

Перед дорогой

Да прокляты пусть будут

И он, и память общая о нем!

И еще один, самый замечательный, про любовь:

...и духов, что являлись вместо страсти,

Которую мы прятали все вместе,

Каждый - порознь.

Взамен того, чтобы отдаться

Всяк - каждому, и каждый - всем!!

И обязательно стреляли из пушечки после этого куплета.

Честно говоря, не каждый вспомнил, кто такой Саша Коршунов. Потом вспомнили: у которого татары родителей вырезали, а он за это взял татарчонка на воспитание! Так это он?!.

И еще вспомнили, теперь уже дамы: который книжку похоронил, "Гептамерон" Маргариты Наваррской, чтобы не умереть от любви к ней, к королеве...

Дождались глинтвейна и, дураки, подожгли под крышкой.

Обожглись.

– Надо было любить Ваню, - думала Мари-Маруся, отворачиваясь от пьяных.
– Хороший был Ваня, - и опять шла по льду.
– Ему было все равно кого любить. Была мама - он любил бы маму. Была бы я - любил бы меня. Как скучно, наверное, слушать наши жалобы? Прости, мой родной...

Она села на берегу и совсем забыла про Барина: скучное небо, летящие искорки по нему.

Она провела пальцем по льду - и Пьяные на тройках поехали по желобку: желобок был как раз под тройку. Кони вставали дыбом - и Мари проводила желобок дальше.

Пьяные радовались и кричали от радости.

– Кстати, так давно пора придумать что-нибудь вместо смерти, - сказала Мари, и ей стало тоскливо, скучно.
– Уже сто миллионов лет пора, правда. Скучно. Ты, наверное, боишься равных. Почему? Ведь это Такое счастье встретить равного. Я не понимаю. Может, когда ты нас создал, так сразу и выдохся? Ой!
– она спохватилась, потому что Пьяные сковырнулись с тройки и попадали на землю.

Мари подбежала к ним и помогла одному встать и сесть обратно.

– Я так испугался!
– сказал он.

Она взгромоздила его на телегу, еле отдышалась, пошла вон, обернулась и крикнула:

– Кинь!

Он, ни секунды не думая, кинул ей снегу и попал в лицо.

Она ушла, радостная от холодного лица, а он кричал:

– Слушай, иди-ка, слушай, стой-ка! Ребята, какая!

– Дурак, - сказала она радостно и заплакала.

– Щас, девочка, щас, - говорил Барин ребенку, не видя: а может, это мальчик, а не девочка. Лез на дерево, чтобы снять оттуда котенка, орущего, с шерстью дыбом. Чудом не свалился с обледеневших веток, подхватил котенка - и почти упал с ним на землю, успев, однако, прижать его к себе и не дать повредиться.

Принимал "слова", отряхивания, поднимал палец вверх, чтобы сказать что-то вроде: "Я еще могу!"

Отдышался. Отстранил ребенка, которого послали целовать "дядю".

– Да ладно, - сказала Маруся и вытерла лицо.
– Бог с тобой, - и пошла к тому двору, где рассталась с Барином.
– Вместо смерти ты придумал любовь. Спасибо, мой хороший. Очень странные у тебя придумки. Не очень гениальные.

Она вернулась в тот двор, стала ждать. Спокойно. Просто. Выдохнула только: как просто.