— Может быть объясните?

— А что тут объяснять. Знаете, Эдуард Васильевич, есть люди, которые сами не живут по человечески, и другим жизнь отравляют. Устинов из таких. Такой зануда, что не приведи Господи.

— И в чем же выражалось его занудство?

— Шизофреник. То же, как и его супруга. «Заговоры» разоблачал. Организовал целую кампанию по «спасению завода». Ха-ха! — Глаза Вершининой мстительно сузились. — Вот и навыступался.

— Вы что имеете в виду?

Любовь Ивановна поняла, что сказала лишнее. Побледнела. Глаза выразили испуг.

— Да нет, это я так… Не обращайте внимания, — пробормотала в замешательстве.

И наблдая за её реакцией, Калюжный подумал с тоской:

«А может быть права Устинова — смерть её мужа вовсе не несчастный случай, далеко не несчастный случай? Только этого мне не хватало, как вляпаться в инсценированное убийство».

— Любовь Ивановна, а кем вы работали при Устинове?

Лицо Вершининой вновь стало строгим и официальным. Глаза недобро сверкнули.

— А при чем тут это? — спросила она с вызовом.

«Муж её у неё точно под каблуком. Очень даже под каблуком», — подумал Калюженый. Вершинина вызывала у него резкую антипатию, хотелось встать и уйти. Ему стоило немалых усилий побороть это желание.

— И все же?

— Ведущим инженером. Но потом была вынуждена уйти из отдела.

— Отчего?

— Из-за Устинова. Ему, видите ли, казалось, что я человек внешнего управляющего Петра Осиповича Самохвалова. Считал, что я специально заслана тем в отдела. Ха-ха!

— А это не так?

Лицо Вершининой вновь пошло красными пятнами, тонкие ноздри красивого носа гневно затрепетали.

— Разумеется — это не так. Я конечно симпатизарую Петру Осиповичу, как умному человеку, прекрасному организатору. Но это вовсе ничего не значит. Заслана в отдел! Только человек с больной психикой мог до такого додуматься.

Калужный невольно усмехнулся про себя.

«Похоже, что Устинов был прав. Очень даже похоже. Неспроста ты, дамочка, так раскалилась. Похоже, что у тебя во всем этом деле здорово рыльце в пушку. Вот именно.»

— А в чем суть конфликта между Устиновым и Самохваловым?

— А это вы у него спросите, — ответила Вершинина с вызовом.

— У кого? — не понял Калюжный.

— У Устинова. — Глаза Любови Ивановны стали совсем нехорошими.

Эдуард Васильевич невольно посочувствовал Устинову. Как же тот справился с подобной мегерой? Должно быть, он обладал сильными волевыми качествами, если смог выпереть её из отдела.

— Вам не кажется, Любовь Ивановна, что ваш ответ звучит несколько кощунственно?

До Вершининой, кажется, только сейчас дошло с кем она разговаривает и к каким для неё правовым последствиям может привести этот разговор. Опустила глаза, пробормотала покаянно:

— Извините! Сама не понимаю, как это у меня… Извините! Просто, накопилось тут, — она указала на то место, где по её тверждому убеждению должно находится сердце.

Однако, Калюный очень даже сомневался, что там у неё вообще что-то есть. Очень даже сомневался.

— Так все же в чем суть конфликта между Устиновым и Самохваловым, Любовь Ивановна?

— Я не в курсе, — ответила та и плотно сжала тонкие губы, давая понять, что больше себе не позволит, ничего не позволит.

Разговор с ней терял всякий смысл. Она все равно не скажет правды. Калюжный достал бланк объяснения, записал показания Вершининой. Она прочла, расписалась. Эдуард Васильевич попрощался и спешно покинул её кабинет.

Что же делать? Устинов возглавлял общественный комитет по спасению завода. Его жена в жалобе упоминала некую Людмилу Гладких, верную помощницу Устинова и свидетельницу всех «чинимых на заводе безобразий». Именно с ней Калюжный и решил встретится. Но в плановом отделе, где Людмила Гладких прежде работала, начальник отдела Валентина Матвеевна, дородная пожилая женщина сказала, что Людмила вот уже две недели , как уволилась.

— А почему она уволилась? — спросил Калюжный.

Лицо начальницы стало испуганным, глазки беспокойно забегали.

— Я неправильно выразилась. Ее уволили.

— За что же её уволили?

— За систематическое нарушение трудовой дисциплины, — ответила Валентина Матвеевна чуть не плача — до того у неё был разнесчастный вид. По всему, она была доброй женщиной и ей до сих пор было жалко девушку.

— И в чем же заключались эти нарушения?

От этого, казалось, простого вопроса Валентина Матвеевна совершенно растерялась.