— Яценко слушает.

— Здравствуйте, Гена Иванович! Вас беспокоит Сидельников.

— Юрка! Корефан! Когда приехал! — радостно взревел Яценко, да так, что Вадим был вынужден отстранить трубку от уха. — А что у тебя с голосом?

— Никакой я вам не корефан, Гена Иванович, а майор милиции Сидельников.

— Ах, это вы, — сконфузился авторитет. — Извините! Вадим Андреевич, кажется?

— Он самый.

— Здравствуйте, Вадим Андреевич! Неужто вы опять по мою душу? Хотите взять меня за эти… за жабры? Но только заранее предупреждаю — не получится. Теперь тем более не получится.

— Нет, я совсем по другому вопросу. Мне необходимо с вами переговорить.

— А о чем будет разговор? Или это секрет?

— Да нет, никакого секрета нет. Я по поводу убийства Степаненко.

— Что ж, в таком случае, приезжайте. Жду, — сухо и лаконично прогворил Хват и положил трубку.

Сидельников не виделся с Яценко пять лет, и, надо сказать, они не прошли для того даром. Как же он за эти годы раздобрел, стал гладким и ухолженным. Одет с иголочки в добротный твидовый пиджак, белоснежную сорочку с ярким модным галстуком. На безымянном пальце правой руки массивная золотая печатка, а на лице столько самодовольства, что его с лихвой бы хватило всем операм страны. Кроме шуток. А ведь этому Хвату уже ничего в жизни не надо, он достиг всего, чего желал. И Вадим почувствал, как в груди возбуждается черная энергия, закипает такая лютая злоба на всех этих Хватов, Сватов, Белых, Серых, Слонов и Носорогов, ставших вдруг хозивами жизни. Как же такое могло случиться, что эти козлы жируют, а учительница падает на уроке в голодный обморок? Кто довел страну и людей до такого состояния? Может быть и его хандра и апатия вовсе не из-за Светланы, а от бессилия что-либо изменить, как-то повлиять на ситуацию. Действительно, все их усилия напоминают мартышкин труд — они трудятся в поте лица, а этих паразитов становится все больше и больше.

Вадим с трудом взял себя в руки, нарисовал на лице добродушие, прошел к столу, протянул руку авторитету.

— Здравствуйте, Гена Иванович! И вы здорово изменились с момента нашей последней встречи.

— Здравствуйте, Вадим Андреевич! — Яценко привстал, пожал Сидельникову руку. Снова сел, откинулся на спинку кресла и, ослепительно улыбаясь, заранее приготовившись на комплимент, спросил: — Ну и как я вам?

— Сильно потолстели, — ответил Вадим, улыбаясь в ответ.

Лицо Хвата разом как-то потускнело.

— Да-да, вы правы. Расчебучило меня малость, — проговорил он обиженно. — Так что же вас интересует, Вадим Андреевич?

— Что вам известно об убийстве Бублика?

— Это не ко мне. Это к нему. — Хват воздел указательный палец, указав на потолок. — К Нему обращайтесь. Ему все известно. А мы… Мы сами теряемся в догадках. Кому это не угодил Юра Бублик? Он был таким душкой, со всеми умел ладить.

— Говорят, что он обладал какой-то очень ценной информацией?

— Кто говорит? — настороженно зыркнул на Сидельникова Яценко. Полное лицо его напряглось, стало злым, отстраненным.

— Многие. Я потом вам представлю развернутый список, Гена Иванович.

Яценко громко рассмеялся. Шутка Сидельникова ему понравилась. Лицо его смягчилось, подобрело, столо доверительным.

— Список это хорошо. — Просмеявшись, серьезно сказал: — Он, Бублик, был шибко большим патриотом. Помню, как он однажды сказал: «Ну и что, что я вор в законе. Это вовсе не мешает мне любить свою Родину. Я за неё кому угодно пасть порву».

— А при чем тут его патриотизм? — недоуменно спросил Сидельников.

— В нем-то как раз все и дело. Осенью прошлого года человек Бублика, специалист по гостиничным номерам, обшмонал в «Сибири» номер какого-то крутого и вместе с вещами забрал видеокассету — думал парнуха. А дома включил, а там тягомотина какая-то. Так у него эта кассета и валялась дома. А месяца полтора к нему в гости пришел Бублик. Выпили. Парень решил показать ему новый американский супербоевик, да перепутал кассеты и включил ту самую. Хотел заменить, а Бублик, как заорет: «Не трожь!» и к экрану будто прилип. Не досмотрев, забрал кассету и ушел. А после этого в него будто бес вселился, стал кричать, что в Москве все козлы, суки пархатые, что они давно предали Россию и распродают с молотка, что надо всем патриотам объединяться и спасать страну. Ну вот и, похоже, довыступался. — Хват печально вздохнул.

— А вы сами выдели эту кассету?

— Нет, Юра никому её не показывал. То ли боялся, то ли ещё чего.

— А о её содержании говорил?

— Нет. Лишь общие слова о предательстве и прочем.

— А что там и кто был снят?

— Тоже не говорил.

— А кто тот парень?

— Какой парень? — не понял Яценко.

— Тот, кто украл кассету?

— Ах, этот… Как же его? Мне Бублик называл его кликуху, но я запамятовал. Помню, что смешная какая-то… Постойте, кажется Бумбараш. Точно. Бумбараш.

Сидельников распрощался и покинул кабинет авторитета, намереваясь сегодня встретиться и поговорить в этим самым Бумбарашем. Тот наверняка видел хоть часть кассеты и сможет сказать, кто на ней изображен.

По милицейской картотеке он узнал, что вором по кличке «Бумбараш» был двадцатипятилетний Сергей Дежнев. Установив его адрес, Вадим отправился к нему домой. Проживал он вместе с матерью в так называемой Ельцовке, некогда рассаднике преступности. С трудом отыскал полуразвалившуюся деревянную лачугу Денжневых, по всему, доживавшую свою жалкую жизнь. На небольшой островок убогих домишек мощным фронтом наступали двух и трехэтажные особоняки новых русских. В доме он застал лишь мать Дежнева Марию Ивановну, пожилую женщину, со скорбным, давно увядшим лицом. Седая голова её была повязана черным платком. Узнав о причине визита Сидельникова, она горько расплакалась.