— Нынче все мы немного не в духе, — ответил я философски и направился к группе товарищей. — Здравствуйте! — вежливо поздоровался.

— Что-то долго собираетесь, Дмитрий Константинович, — вместо приветствия, хмуро проговорил Рокотов, подозрительно осматривая меня с ног до головы угрюмым взглядом, будто надеялся обнаружить у меня под курткой взрывное устройство или на худой конец «лимонку».

— Это не я. Это Мутант, — уныло ответил я и, для большей убедительности, тяжко вздохнул. — Спросонья попер не в ту сторону. Пока я его остановил, пока объяснил, что наш любимый шеф Владимир Дмитриевич приказали быть там-то и там-то. Ну вот и… Так получилось. Мой Мутант готов нести за это ответственность.

Все, кроме шефа, заулыбались. Он безнадежно махнул на меня рукой, проговорил раздраженно:

— Когда вы научитесь быть серьезным?!

— Как прикажите, товарищ полковник! — четко ответил, вытягиваясь во фрунт и «верноподданнически» заглядывая в глаза начальству. — Готов выполнить любой ваш приказ, даже самый трудный.

— Ну и фрукт! — восхищенно проговорил Иванов. — Ты, Володя, не очень наезжай на парня. Подобных юмористов нужно беречь и оберегать от дурного влияния таких пессимистов, как ты.

— Может быть, себе возмешь? А то он вот где у меня со своим юмором. — Рокотов провел ребром руки по горлу.

— У меня уже есть Говоров. Двоих для одного управления слишком много. И потом, ведь не отдашь. Он ведь у вас генератор идей, титан мысли, ас импровизаций. Я правильно говорю? — обратился ко мне Иванов.

— Нет, Сергей Иванович, извините, но вынужден с вами не согласится, — ответил я. — Никакой Владимир Дмитриевич не пессимист. Он очень даже понимает юмор. Просто у него сегодня неважное настроение. Но ведь это с каждым может случится, верно?

— Подхалим, — теперь заулыбался и Рокотов. — Ступай в дом, там тебя Говоров дожидается. Вы с ним будете отвечать за это дело. Вот с ним и поупражняешься в остроумии. Как понял?

— Чего уж тут не понять, — пожал я плечами. — Видно, дело действительно гиблое, если на него бросили лучших специалистов.

— Ты от скромности не умрешь, — рассмеялся шеф.

— И не надейтесь, — ответил я и направился к дому.

Ё-маё! Открывшаяся мне картина впечатляла! В большом холле в лужах крови «плавали» два трупа телохранителей Бублика: один — у входа, другой — у настежь распахнутой двухстворчатой двери, ведущей в зал. Они были буквально изрешечены пулями. Но это была лишь, так сказать, прелюдия. В центре зала на ковре лежал труп самого хозяина. То, что от него осталось, мало похожило на воровского авторитета — до того основательно поработали над ним заплечных дел мастера. На левой руке отсутствовали фаланги трех пальцев — среднего, безымянного и мизинца. На правой сорваны все ногти. Было отрезано правое ухо. Лицо его представляло собой нечто, отдаленно напоминающее бифштекс. Да, досталось Бублику. Определенно. На что уж я видел, перевидел всяких трупов, но от этой жуткой картины и меня стало подташнивать. Его страшная смерть вызвала к нему жалость. Хоть он, Бублик, и был порядочным свинтусом при жизни, но тоже как-никак живое существо, а потому вправе рассчитывать на сочувствие. Верно? За что же его так? Вероятнее всего, он был носителем какой-то очень ценной информации, а его палачам не терпелось о ней побольше узнать. Добились ли они своего? Скорее — да, чем — нет. От подобных пыток и статуя Свободы заговорит. Одет был Степаненко в светло-коричневый замшевый пиджак, черную сорочку и черные брюки. На ногах модные туфли. Похоже, что убийство совершено вечером, когда Бублик вернулся с какого-то званого ужина и прямиком попал в объятия незваных гостей. Очень похоже.

Над трупом хлопотал судмедэксперт Поливанов, с которым я давно и хорошо знаком. Этот эскулап впервые научил меня пить медицинский спирт неразбавленным. Тогда я ещё был молодым и зелемым, но страшно хотел повзрослеть. После первых попыток, едва не закончившихся летальным исходом, я таки научился пить этот национальный напиток аборигенов севера, чем сделал первый шаг к своему возмужанию. Два технических эксперта нашего управления сантиметр за сантиметром обследовали зал. На диване мучились страхом две старушки, похожие друг на друга, как сиамские близнецы. Они замороженными взглядами смотрели в угол на икону Божьей матери и беззвучно шевелили помертвевшими губами — вероятно, просили у неё помощи и поддержки. В кресле за журнальным столиком сидел Андрей Говоров и записывал в протокол осмотра все, что диктовал ему Поливанов.

— Привет честной компании! — проговорил я с воодушевлением.

Все, кроме старушек, (те уже были не в состоянии реально воспринимать окружающий мир и, тем более, возникающие в нем «предметы») недружно поздоровались. А Говоров со свойственной ему ехидной улыбкой проговорил:

— О, метр! Как нам вас не хватало?

— Знаю, юноша, знаю. Потому-то так спешил, — ответил я снисходительно. — Поздравляю с ценной находкой. — я кивнул на труп Бублика.

— Со свойственным мне великодушием готов ею поделиться.

— Принимается, — кивнул я. — Только давай договоримся на берегу: тебе — награды, мне — премии.

— Метр, не держите меня за глупого медведя. Я был о вас лучшего мнения. Но, как говорил великий Гёте, — «хотеть недостаточно, надо действовать». Финис коронат опус (конец венчает дело).

— Это мы понимам, чего уж там, — согласился я. — И в кого ты, Андрюша, такой умный?

— Книг надо больше читать, Дима, умных и разных, а не зацикливаться лишь на криминальном чтиве.

— Спасибо за совет. Но ведь ты сам имеешь самое непосредственное отношение к этому чтиву?

— То были ошибки молодости.

— Кто сообщил об убийстве?

— В городскую дежурную часть позвонил какой-то мужчина, отказавшись представиться. Я думаю, что это был один из убийц.

— Самоуверенные ребята. Даже не побоялись оставить нам свой голос.

— Дежурный полагает, что голос был изменен.

— Понятно. Кроме этих троих бывших наших сограждан, в доме ещё кто-нибудь есть?

— Есть ещё одна бывшая. Девица лет двадцати. В спальне на втором этаже. Изнасилована и задушена.