– Я самая красивая и самая богатая невеста в Сербии. Я царской крови. А кто ваша невеста?

– Вы знаете её. Это графиня Развозовская.

– Да, она красивее меня и богаче. Значит, вы не будете драться с графом Гербертом? Какая я несчастная!
– Девушка заплакала.

– Сударыня,- сказал Горчаков,- разрешите мне успокоить вас. Капитан-лейтенант Ахончев будет драться.

– Тогда, ваша светлость, вы должны устроить так, чтобы я обязательно присутствовала на дуэли.

– Да, да. Я приготовлю вам билет в первом ряду.

– А где это будет происходить?

– На площади, перед Зимним дворцом. Я пришлю вам билеты. До свидания, сударыня, Капитан-лейтенант несколько задержится у меня, а вы при вашей решимости совершенно безопасно можете передвигаться по Берлину.

– Я никого не боюсь. Спасибо за внимание, ваша светлость. До свидания, капитан. Вы убьёте графа Герберта, я уверена!..

Наталия ушла.

Горчаков подождал, пока двери закрылись:

– Приятно, что славянские народы входят в среду европейских, но если они всюду будут входить с таким же шумом, как эта девица, то Европе придётся поохать. Садитесь, голубчик. Итак, вы в неё влюблены? Но ведь она помимо всего прочего совершенно невежественна, она не знает, что такое Зимний дворец!

– Я, ваша светлость, не влюблён. А она не столь невежественна, она взволновалась и не поняла вашей шутки.

– Шутки? Мне сейчас не до шуток, господин офицер. Сейчас вы поедете к себе и подумаете, каких секундантов послать к графу Герберту.

– Но, ваша светлость...

– Вы, я знаю, прекрасно бьётесь на шпагах, а того лучше стреляете?

– Если бы не умел биться на шпагах и не отличал бы курка от дула, я и тогда б не боялся дуэли, ваша светлость. Я опасаюсь, как вы изволили заметить, дипломатических осложнений.

– О, в Берлине столько дуэлей. Немцы их не замечают.

– Но, ваша светлость, если я убью сына Бисмарка?

– У него их много. До свидания, капитан-лейтенант.

Как только Ахончев покинул кабинет, тотчас же растворились двери в гостиную, и поспешно вошли Развозовская и Ахончева.

– Какой смелый офицер! Как предан России и славянству. Его слова заставляют меня передумать моё решение о невозвращении в Россию.

– Покойный мой муж относился, я вижу, к своему сыну пристрастно. Я должна исправить ошибку своего мужа и воспользоваться правами второй матери. Во-первых, он не должен драться на дуэли, ваша светлость...

– Простите, Ирина Ивановна,- перебила Развозовская,- он, разумеется, не должен драться, но какая же вы ему мать?! Он старше вас! Я ему невеста, и именно я должна заботиться о нём. Признаюсь, я не понимала его...

Вошёл слуга и объявил:

– Их светлость, лорд Биконсфильд.

Горчаков обрадовался:

– Приехал? Проси скорей, Да вот что, Лаврентий. Если я тебя крикну два раза: "Лаврентий, Лаврентий", ты не приходи. Приготовь чай. Карту, Нина Юлиановна.

– Какую карту, ваша светлость?

– Карту, которую я вам велел начертить. Да что с вами, сударыня? Ах, понимаю, с вами молодость и любовь...

Развозовская вспыхнула:

– Какая любовь?

– У кого любовь?
– вспыхнула и Ахончева.

Горчаков будто не обратил внимания:

– О любви поговорим попозже, а сейчас - карту и прошу вас обождать в гостиной. Не думаю, чтоб лорд Биконсфильд долго задержался у меня.

Развозовская и Ахончева передали ему карту и последовали в соседнюю комнату, а старик закутал ноги пледом, устроился поудобнее и заглянул в карту.

– Превосходно, превосходно!
– решил он.- Черта твёрдая, как императорской рукой проведённая.- Потянулся к столу, выдвинул ящик, достал печать, притиснул её к бумаге и положил возле себя карту, а печать убрал.

Только успел он это сделать, как вошёл лорд Биконсфильд, высокий, худой, несколько согбенный. Прядь волос падала вечно на вялое его лицо. Стёклышко блистало в его левом глазу. Поношенный фрак, впрочем, не лоснился, а был, как бы сказать-то, будто бы чуть ветх. Возможно, это происходило и оттого, что у владельца его и носителя была привычка, разговаривая, всовывать руки в задние карманы фрака и помахивать фалдочками в разные стороны. Сейчас же руки лорда были заняты, он держал в обеих крошечный букет подснежников.

Горчаков встретил гостя радушно:

– Дорогой сэр! Биконсфильд! Я безумно счастлив, что вы посетили берлогу умирающего русского медведя, Боже мой! Эти цветы мне? Любимые вами подснежники! И в это время года?!
– Старик принял букет из рук гостя и принялся пристально, нарочито громко нюхать.- Амброзия!

Биконсфильд довольно произнёс:

– Учёный немецкий садовод с большим трудом вывел их к моему отъезду, князь. Узнав о вашей болезни, я решил поднести их вам, ваша светлость.