Тюремная жизнь между тем текла своим чередом, н обоим им казалось, что они погружены в тусклую, однообразную, серую муть. Минуты тянулись, как часы, короткие осенние дни казались нескончаемо долгими. И эту тягость и однообразие жизни в неволе не скрадывали ни бесконечные поверки, ни частые вызовы к следователю, ни кратковременные утренние прогулки в каменном мешке тюремного двора.

Василий Орлов попросил было у тюремного начальства книги. Не дали.

– Не останется у тебя тогда времени подумать и одуматься!
– сказали ему насмешливо.

Тогда он потребовал карандаш и бумагу. Опять отказали.

– Никаких льгот и поблажек!
– таков был короткий ответ.

От нечего делать, Василий Орлов принялся, как и Байрам, катать бесконечные шарики из хлебного мякиша.

– Зря растрачиваем золотое время, Байрам. А что, если примемся за дело, а?

– За какое?

– Хочу научить тебя грамоте. Что ты на это скажешь?

И обрадованный этой внезапно возникшей у него мыслью, Василий хлопнул Байрама по плечу.

– Но ведь нам не дали ни карандаша, ни бумаги?

– А это что?
– и Василий показал Байраму черный лоснящийся шарик, скатанный из хлебного мякиша.

– Это? Знаю. По-русски называют "хлеб".

– Нет, брат, не в том дело; Я надумал из этой штуковины вылепить буквы. Как в типографии. Годится? Здорово, а? Работает голова у Васьки Орлова?

И Орлов весело засмеялся. Энергичный, деятельный от природы, он больше всего тяготился вынужденным бездельем. А тут жизнь приобретала определенный смысл. Тюремщики надеются, что он в темнице станет ручным, "одумается", а он между тем готовит еще одного борца революции.

Это здорово! Смех у него был жизнерадостный, звонкий. Казалось даже, что он нарочно смеется так громко, чтобы обрадовать арестантов из соседних камер, а заодно разозлить и удивить часовых, бесстрастно шагавших взад и вперед по гулкому тюремному коридору. Насмеявшись вдоволь, Орлов утер рукавом выступившие от смеха слезы и посмотрел на друга веселыми глазами.

– Байрам, - произнес он по складам.
– Раньше всего я научу тебя читать свое имя. Байрам. Ох, и хорошее у тебя имечко! Золото, а не имя.

Но выражение лица Байрама оставалось почему-то замкнутым и пасмурным. Глаза были опущены. Он молчал и никак не откликнулся на предложение товарища.

Не догадываясь о причине внезапно нахлынувшей на Байрама грусти, Орлов ухватил его за локоть.

– Что? Не хочешь учиться? Эх, ты...
– произнес Василий и осуждающе покачал головой.

– Отчего же, очень хочу. Я и маленький был, хотел...
– печально произнес Байрам.
– Не позволяла нужда.

– Ну, так сейчас почему не рад?

– Я рад. Только не надо сначала Байрам. Раньше надо Бахадур.
– Голос Байрама задрожал.

– А кто это Бахадур?

– Сынок мой...

Только теперь Орлов догадался, что угнетало Байрама, понял, как тяжела для товарища разлука с семьей.

Он не догадывался об этом раньше, потому что Байрам никогда не жаловался. Бедняга думал, что так ему легче будет заглушить тоску.

– Ну что ж, - отозвался после некоторого раздумья Орлов.
– Бахадур, так Бахадур. Прекрасное имя. Начнем с него.
– Ловкими пальцами мастерового он отщипнул кусок мякиша и начал его раскатывать.
– Вот она, буква "Б", наконец сказал он, вылепив букву и положив ее на пол перед Байрамом.
– Вот, ощупай ее пальцами и вылепи точно такую же.

Так начался первый урок. Ученик оказался способным. Довольный Орлов с большим рвением принялся за дело. Прошло всего несколько дней, а Байрам уже свободно лепил буквы, из которых составлял имя сына. Уже много букв он знал твердо. Еще одна-две недели, и Байрам выучил бы весь русский алфавит.

Но полицейские власти склонялись к тому, чтобы поскорее избавиться от политических заключенных, отправить их куда-нибудь подальше от Баку. Они чуяли приближение грозы. Бакинскому губернатору мерещились новые вооруженные выступления рабочих. Особенно его пугало то, что попытки соглашательских партий затушить революционный подъем среди рабочих ни к чему не приводили, а сами эти партии все больше теряли авторитет в массах.

Черносотенцы все чаще отступали перед дружинами рабочей самообороны. Это тоже тревожило губернатора. Уже не так-то просто было разогнать митингующих рабочих или арестовать их вожаков, агитаторов.

Несмотря на жестокие репрессии, сопротивление народа не падало, а росло. Революционеры отвечали ударом на удар. Самое "возмутительное" заключалось в том, что все происходящие на воле события сейчас же становились известны в тюрьме. Значит, связь была установлена умело.

Однажды в середине сентября, когда только что вернувшиеся с утренней прогулки Байрам и Орлов принялись за очередной урок русского языка, в камеру вошли стражники. Орлова повели к начальнику тюрьмы. За столом рядом с начальником Василий увидел незнакомого человека с голым, как коленка, черепом и с узеньким лицом, на котором были словно нарисованные усики. Самоуверенность и чванливость, которые сквозили в тоне чиновника уже при первом казенном вопросе: "Нет ли у заключенного жалоб?" - и холодная неприязнь, застывшая в бледноголубых глазах, подсказали Орлову, что перед ним не кто иной, как сам прокурор. Он смекнул, что его привели сюда неспроста, и, сделав над собой усилие, решил сдерживаться.