Особенно не напрягая воображение, назову моего таможенника Петром Иванычем. Разумеется, имя это вымышленное. Он и сейчас еще работает где-то в этих структурах, хотя и пересел, возможно, с кресла на кресло. Итак, Петр Иваныч, одетый в штатское, плотно сидел на стуле у компьютера и с явным напряжением тыкал пальцами в клавиатуру.

Когда я вошел, он повернул свое квадратное, с кабаньими брылями лицо, с челкой, начесанной на лысеватый лоб, и уставился на меня без определенного выражения.

— Я уже тебя не ждал. Тебе было назначено на час, — сказал он.

Говорил Петр Иваныч всегда очень медленно, так по-рачьи выкатывая глаза и с таким видимым затруднением складывая слова, что первое время я не мог понять, как такой явный идиот так высоко поднялся по служебной лестнице.

Только позднее я понял, что несмотря на медлительность у него мертвая бульдожья хватка, цепкая злопамятность и довольно изворотливый, хотя и неглубокий ум.

— Простите, никак не мог раньше. Задержали в санитарной инспекции, сказал я.

Он пожевал губами, чуть прикрыл черепашьи веки и, отвернувшись к компьютеру, замолчал чуть ли не на целую минуту. В умении держать паузу ему нет в мире равных. Этим он добивается того, что его собеседник с нетерпением ждет каждого следующего его слова, начиная испытывать нетерпение и сомневаясь про себя, не заснул ли наш Петр Иваныч.

— Ладно, что там у тебя? Только быстро. Ко мне сейчас должны прийти люди, — произнес он наконец, доставая сигарету и закуривая от маленькой зажигалки в форме автоматного патрона.

Я открыл папку и протянул ему копии контрактов, условий поставок и таможенных деклараций. Он невнимательно пролистал бумаги и бросил их на стол.

— Все визы есть? — спросил он, выдыхая вниз дым из прямоугольного, словно щель почтового ящика, рта.

— Как обычно. Хорошо бы не тянуть с растаможкой. У нас рефрижераторы стоят, — сказал я, доставая пухлый конверт и кладя его на край стола.

Мне не терпелось поскорее уйти, и я не предвидел осложнений. Но тут его маленькие глазки с белесыми бровями скользнули по мне, потом он взглянул на конверт и решительно отодвинул его ладонью.

— Убери это. Не пойдет! — сказал он строго.

Я напрягся, стараясь по его лицу определить, в чем дело, но оно оставалось неподвижным, как у каменного истукана. Раньше Иван Петрович всегда охотно брал деньги и выполнял свою часть договоренности, и едва ли за последнюю неделю, что мы не виделись, его укусила муха честности. Можно было, конечно, предположить, что его внезапно озарило свыше или подействовала очищающая проповедь о нестяжании заезжего американского евангелиста, но сдавалось мне, дело было не в этом. Чувствуя, что предстоит разговор, я придвинул к его столу стул и сел.

— Почему не пойдет? — спросил я.

Мой Иван Петрович снова пролистал бумаги.

— Договор составлен неясно. Это что, фактура? В гробу я такую видал… Не оформлен акт передачи товара от производителя к поставщику. Просрочено разрешение на ведение валютной торговли. Мне жаль, но я вынужден арестовать товар до выяснения обстоятельств. До представления всех документов он полежит у нас, — сказал он.

Я не поверил ему ни на грош. Партия товара была оформлена не идеально, но вполне пристойно, так же, как все предыдущие. Дело, определенно, было не этом. Или мой Иван Петрович плохо делился с начальством и оно приглядывалось к нему, или он, пожадничав, решил поднять ставки, или, что казалось мне самым вероятным, дело не обошлось без конкурентов, заплативших за придержку товара (был у нас один хороший друг в этом роде). Теперь нужно было угадать пределы его жадности, при этом не очень превысив выделенную мне смету.

— Мы можем договориться… — начал я.

— От меня ничего не зависит. У меня строгое предписание. Ваш товар задержан, — Иван Петрович закрыл мою папку с бумагами, а потом оторвал от стула свой сплющенный от долгого сидения зад и стал деятельно рыться в шкафу, озабоченный, казалось тем, чтобы найти какую-то важную бумагу.

Я знал эти таможенные штучки с задержанием товара. Если какая-то фирма отказывалась платить, они арестовывали груз, отключали холодильные установки и мясо начинало с часу на час портиться. Затем вызывалась санитарная комиссия, весь товар браковался, а фирма несла огромные убытки.

Я взглянул на часы: стрелка подходила уже к четырем, а мне нужно было уладить еще с дальнобойщиками и после Ивана Петровича заскочить еще в два места. Близилось свидание с Ариной, и при мысли, что я не смогу придти, а у меня нет ни ее адреса, ни телефона, и я навсегда потеряю ее, меня охватила вдруг спокойная уверенность. Я вдруг увидел этого Ивана Петровича со всеми его прожилками, одутловатым животиком, вставленными зубами, почерневшими от грибка ногтями на ногах и еще бодрым синеватым членом. Я рассматривал его под микроскопом как червяка и различал, как толкаются у него в жилах кровяные клетки и ворочаются мысли в студнеобразном мозге. И тут даже вся моя ненависть к Ивану Петровичу пропала, а остался лишь брезгливый интерес, с которым смотришь на дохлую кошку. Я вдруг понял, что нужно делать и что говорить и ощутил огромную веру в свои силы.