Значит, когда я звонил ему под утро, он был уже мертв, а я не знал этого и злился на него. Я чувствовал свою вину: будь я этой ночью у него, он снова потащил бы меня по кабакам, и пистолет остался бы в шкафу, прикрытый сверху полотенцами и бельем.

Я услышал шум лифта, и из него вышла Арина с какой-то подругой. Я повернулся к ним и, постаравшись улыбнуться, хотя почему-то оттягивался только один конец рта, поздоровался.

Арина, со страхом глядя на меня, подбежала, присела рядом и с волнением спрашивала:

— Что, что с тобой? Что?

Подруга некоторое время топталась на площадке, с любопытством косясь на меня, а потом попрощалась и быстро уехала.

Мы хоронили Шебутько через три дня на Волковом кладбище. Я предлагал свою помощь, но все хлопоты взяла на себя его бывшая жена, маленькая, бойкая и очень деловая женщина с родинкой на подбородке. Оказалось, они с Шебутько официально не были разведены, и все его имущество переходило к ней. Она была на похоронах с маленькой затюканной девочкой, очень нарядно одетой, которая все время с любопытством смотрела по сторонам, а немного сбоку и сзади, из приличия не подходя к ним, стоял грузный мужчина в плаще — ее гражданский муж.

Мы с Ариной стояли поодаль. После того, как гроб был опущен, и бывшая жена бросила в могилу первую горсть земли, мы, не прощаясь ни с кем, уехали.

Даже тяжелое впечатление, которое произвела на меня смерть Шебутько, не могло омрачить светлой радости тех коротких недель.

Утром я старался быстро справиться с делами, и уже к двенадцати или к часу возвращался к ней, а она, недавно вставшая и свежая, уже ждала меня или выбегала ко мне прямо из душа, с капельками воды на долгом теле с розовыми бутонами сосков…

Она была замечательной любовницей, причем не любовницей опытной и эгоистичной, знавшей как доставить мужчине удовольствие и что получить взамен — связь с такими больше походила на честную сделку — а любовницей то порывистой, то нежной, то страшащейся своей страсти, а то вдруг бросающейся в нее как в омут.

Ее кожа замечательно пахла свежестью и прохладой, и я любил, тесно прижавшись к ее шее носом, вдыхать с такой силой, словно хотел втянуть ее всю, а она смеялась и говорила, что ей щекотно…

Я привык, как и она, каждый день жадно всматриваться в солнце и если солнце выглядывало хотя бы краткие часы, она хватала этюдник и мы мчались с ней на каналы или ехали в Царское Село. Там она рисовала, а я, прогуливаясь, специально отходил подальше, потому что огромной радостью было для меня, возвращаясь, видеть яркое пятно ее ее оранжевой куртки у этюдника. Иногда дома я брал ее краски, подкрадывался и кистью, или прямо из тюбика ставил разноцветные точки на ее щеках, лбу, шее, а порой и на теле, а она, сердясь, выхватывала у меня кисти и мы начинали бороться. Она была сильной, несмотря на кажущуюся хрупкость, и победы давались мне нелегко.

Помню, как-то в безветренный и солнечный день мы взяли на несколько часов небольшой моторный катер и катались по Неве мимо Петропавловской крепости и стрелки Васильевского острова. Знакомый Арины, давший нам катер, предупреждал, чтобы мы не выходили в Финский залив, где волны могли перевернуть его. Но мы, не послушавшись, все равно заплыли в залив по Малой Неве и, пройдя по нему довольно далеко, вернулись назад по Средней Невке. Все обошлось, хотя на обратном пути, уже в Невке, нас внезапно ударило боковым ветром, и мы едва не разбили катер о сваи моста.

Потом, выключив мотор и привязав катер к вбитому в гранит старинному кольцу, мы любили друг друга на узкой выдвижной кровати в каютке, где пахло моторным маслом. После она лежала щекой у меня на плече, изредка отрывая голову и целуя меня в шею и бороду.

— Ты бы хотел остановить это мгновение, знаешь, как Фауст? — спросила она.

— Ни за что! — сказал я, улыбаясь.

Она укоризненно приподнялась и, оперевшись на локти, посмотрела на меня.

— А я бы очень хотела… Представляешь, целую вечность мы лежим здесь, ты со мной и ничего с нами не может случиться… Мне снятся ужасные сны… кажется, ты исчезаешь и я совсем одна среди белого тумана. Знаешь, как ком тополиного пуха задержится на несколько мгновений на одном месте, а потом его снова подхватит и тащит куда-то.

Я прижал ее щекой к своему плечу, в таком положении ей трудно было говорить, и она жалобно вытянула губы трубочкой.

— У тебя слишком бурное воображение. Ничего с нами случиться не может, и я всегда буду с тобой! — с полной уверенностью сказал я.

— Скажи это еще раз! — попросила она, говоря одной щекой, потому что я все еще держал ее.

— Ничего с нами случиться не может, — повторил я, чувствуя, как она, изгибая губы, пытается поцеловать мое плечо.

— И то второе тоже скажи!