— Чем ближе подходил день нашей с вами свадьбы, тем беспокойнее я становилась. Надеюсь, вы понимаете. Я думала до последней минуты, что просто разыгрались нервы, как, наверное, у каждой невесты, но в самый последний момент… О, Чарлз, я вдруг почувствовала, что не могу выйти за вас замуж… И вовсе не потому, не думайте, что я так безумно любила этого человека… Нет… Я поняла, что поступлю нечестно по отношению к вам.

Он недоверчиво скривил губы.

— Теперь вы заговорили о честности. При чем тут она?..

«Действительно, при чем? — лихорадочно думала Рейвен. — Что бы еще придумать?»

Она продолжила:

— Рассудите сами, Чарлз. Будьте откровенны. Я не затронула ваше сердце до самой его глубины. Вы по-настоящему никогда не любили меня, а рассматривали только в качестве приза, который неплохо бы выиграть. Тем более когда кругом столько соперников. Тоже игроков… Как в игорном клубе у Келла Лассетера… А я… Я, в свою очередь, хотела за вас замуж главным образом из-за титула.

Он снова покривился, как от боли, и ей стало жаль его еще больше. Но игра продолжалась.

— Чарлз, вы должны понять. Вы умный, тонкий человек. У моей семьи были немалые планы в связи со мной. Дед хотел видеть меня в обществе, к которому он принадлежит, и я пыталась идти у него на поводу. Но я все же поняла, что не могу противоречить своему сердцу. А сердце говорило в пользу Келла, которого я знала и любила с очень давних пор. Чуть не с детства. Хотя, как я уже говорила вам, Чарлз, я не хотела любить его.

Наступило молчание.

— Где он сейчас? — спросил потом герцог, оглядывая гостиную, словно подозревая, что Келл прячется где-нибудь за креслом.

Рейвен с беспокойством посмотрела на говорившего.

— Зачем вам это знать?

— Потому что я хочу вызвать его на дуэль!

Она снова почувствовала, что бледнеет.

— Чарлз, не делайте этого!

— Почему же, мадам? Вы боитесь, что я убью его?

Судя по тому, что она слышала о Келле, у нее было больше оснований беспокоиться о герцоге, но сказать об этом, не нанеся ему еще одной смертельной обиды, она не могла. Поэтому заговорила о другом.

— Пожалуйста, Чарлз… У вас ведь обида на меня, не на Келла. Он тут ни при чем. Я одна заслуживаю вашего гнева и осуждения.

— И это так, мадам. И до тех пор, пока не остынет печь в аду, я не забуду того, что вы мне причинили.

Она прикусила губу.

— Неужели ничто в вашем сердце не заставит вас подарить мне прощение?

Герцог поднялся с кресла, смахнул невидимую пыль с костюма.

— Думаю, что нет, дорогая, — печально ответил он. — На это у меня не хватит великодушия. Однако ради вас я не стану пытаться лишить его жизни. Но зато сделаю одной из целей своей жизни погубить его. — Глаза герцога сверкали, как кусочки льда. — Ваш избранник проклянет день, когда задумал украсть вас у меня!

Рейвен оставалась в гостиной под впечатлением от неприятного визита Холфорда и особенно от его последней угрозы, когда служанка доложила, что к ней приехала Бринн Тремейн, графиня Уиклифф.

Рыжеволосая красотка Бринн прошлым летом совершенно неожиданно для себя и без особого желания поймала на крючок одного из наиболее влиятельных молодых британских лордов. Однако, несмотря на некоторые сложности характера каждого из них, в скором времени в их браке возобладала любовь, перешедшая во взаимную страсть, которой Бринн всецело подчинилась. Рейвен, с которой ее подруга была предельно откровенна, не могла не вспомнить по этому поводу несчастную любовь и страсть своей матери — правда, по отношению к отсутствующему возлюбленному. Она была рада за Бринн, даже немного завидовала ее чувствам, но в то же время говорила себе, что никогда не допустит, чтобы ее душу и тело настолько захватила любовь.

Как всегда, Бринн была в элегантном наряде: сшитое на заказ прогулочное платье из зеленой мериносовой шерсти и короткий кремового цвета жакет. Наряд несколько скрывал ее округлившийся живот — она ожидала ребенка. Однако прическа ее была по-девичьи легкомысленной — рыжие пряди свободно вились надо лбом.

Она заговорила не сразу. Сначала молчала с выражением глубокого сочувствия и смотрела на Рейвен зеленоватого оттенка глазами, в которых блестели слезы. Рейвен зарыдала и бросилась в объятия подруги. Ей стало немного легче — после двух суток беспрерывного напряжения она могла поплакать вволю.

Бринн гладила ее по голове и бормотала какие-то ничего не значащие, но такие необходимые слова утешения.

Наконец, всхлипнув последний раз, Рейвен успокоилась и произнесла твердым голосом:

— Прости меня. Я прямо водосточная труба…

— Думаю, ты заслужила право как следует выплакаться, — великодушно сказала Бринн, вынимая из сумочки платок и отирая лицо Рейвен. — Ты не очень пострадала? Какие-нибудь ушибы, раны, не дай Бог?

— Нет-нет, — отвечала Рейвен, не желая вдаваться в подробности.