– Ну, а теперь вы какие же стихи, Луговской, написали?

– Какие уж у меня стихи!
– улыбнулся Луговской.
– Смеяться только будете. Я ведь не доучился-с. Мне бы еще учиться надо, а меня на каторгу.

– Ну, прочтите. Зачем смеяться?

Луговской достал из кармана лоскуток бумаги, на котором он огрызком карандаша написал стихи:

– Утром проснулся. О своих, которые там остались, о прежнем вспомнил, ну, написалось...

И он прочел.

"Пришла пора, друзья, проститься

Мне с светом солнечных лучей

И с смертью рано помириться,

Как с морем мирится ручей.

Ручья конец в том бурном море,

И волн седых его страшась,

Журчит и стонет в лютом горе

Он, с гор по камешкам струясь

А мой конец в житейском море,

В глуши далеко от людей,

В стране суровой, на просторе,

Где суд свершают без судей..."

Такое стихотворение написал в одиночной камере кандальной тюрьмы, ожидая петли, этот человек, ничего, кроме каторги, не видавший в жизни и писавший стихи.

В тетрадке, которую я взял почитать у его товарища, была вся его жизнь. Все, что он видел и чувствовал, складывалось в его голове в созвучии, часто убогие по форме, всегда дышавшие ужасом и скорбью.

Я приведу отрывок одного "письма из-за гроба", описывающего действительное происшествие, случившееся в 1887 г. в Хабаровске, при казни каторжанина Легких, убившего на каре надзирателя - "нарядчика".

"Но, невзирая на лишенья,

На трудность тягостных работ,

Нарядчик злой без сожаленья

Все больше угнетал народ.

Я не стерпел... Одно мгновенье...

Досужий час я улучил,

В минуту гнева, раздраженья

Того нарядчика убил.

И пала жертва моей мести,

Удар был верен и тяжел...

Пока неслися о том вести,

Я сам с признанием пришел.

И вот, друзья, в каюте темной

Еще с полгода я сидел,

Томясь, как прежде, думой черной,

На Божий свет уж не глядел.

Меня там судьи навещали,

Священник изредка бывал,

А что в награду обещали

Об этом я заране знал.

Замком секретным застучали,

Приклады стукнули об пол,

И страшно, страшно прозвучали

Слова, чтоб к исповеди шел.

Священник встрел, благословляя

Меня как сына своего

И, добрым словом утешая,

Желал за гробом мне всего...

Затем палач рукой проворной

На шею петлю мне надел,

И этой петлею позорной

Отправить к праотцам хотел.

Но тут судьба мне "улыбнулась"

Веревка с треском порвалась,

На миг дыхание вернулось,

И жизнь тихонько подкралась.

Не рад я был, что грудь дышала,

Не рад был видеть белый свет,

Душа моя уже витала

Далеко, - там, где жизни нет.

Я жаждал смерти, как лекарства,

Искал ее, как будто мать,

Чтобы скорей свои мытарства

Ей вместе с жизнью передать..."

Такими картинами полна его тетрадь, как и его жизнь!

"Отхлопотавший" Луговского смотритель был страшно рад за него:

– Превосходнейший человек! Мягкий, тихий, кроткий. Только вот выпьет, - в остервененье приходит. Да ему нельзя и не пить!

V

Нигде не пишут столько стихов, как в России. Спросите об этом у редакторов газет и журналов. Сколько они получают стихов, написанных, по большей части, безграмотно, каракулями. Нигде нет столько стихослагателей-самоучек.

Стихослагатель-самоучка из простонародья относится к своим стихам, как к чему-то священному. Товарищи над ним подтрунивают, часто насмехаются, но втайне все-таки им гордятся:

– Вот, мол, какой в нашей артели, в нашем лабазе, в нашей лавке человек есть! Стихи писать может!

Сахалин - капля большого моря. И капля такова же, как море.

На Сахалине пишется страшная масса стихов. Сборнички этих стихов, чисто-начисто переписанные, часто с очень фигурно разрисованной первой страницей, хранятся в тюрьмах, как что-то очень важное, очень ценное, у каторжан в "укладочках", - в маленьких сундуках, стоящих в головах на нарах, - где хранятся чай, сахар, деньги, табак, портреты близких, у кого они есть, письма "из дома".