От этой "каторги" отказываются все каторжане: лучше уж пусть порют в тюрьме.

Три года выжил Паклин в этом добровольном одиночном заключении среди тайги, пока не сместили смотрителя тюрьмы. Тогда он вернулся в пост к людям, так и оставшись не поротым.

О преступлении Паклина я уже говорил (см. часть первую "Паклин").

Теперь познакомимся с его произведениями.

– "Лежу на утесе" около маяка, в шестидесяти шагах от кладбища, и смотрю на гладь широкого моря. Все тихо, и грустно в груди и душа моя томной думой полна...

"Придут и здесь меня оставят,

Враги мои, друзья мои!

Крест надо мною не поставят,

Зароют здесь от вас вдали.

Никто ко мне уж не придет

Поплакать из родни с тоской,

На памятнике не прочтет,

Ни сколько жил, ни кто такой...

И на курган забытый мой

Лишь соловей вспорхнет весной,

Лишь он нарушит мой покой,

Он, - восхищен весны красой,

Он будет петь, но не разрушит

Тех снов, могилы чем полны,

И песнь его уж не нарушит

Моей могильной тишины..."

И там и здесь звучит та же сентиментальность, заменяющая чувство у жестоких натур.

– Такой я в те поры негодяй был!
– говорил аклин, рассказывая о прошлом.

О себе, тогдашнем себе, он отзывается не иначе, как о "негодяе".

Три года, проведенные в одиночестве, среди природы, сильно изменили Паклина. В эти три года он вел записки об айнах, которые иногда заходили к нему. Паклин приглядывался к их жизни, наблюдал, и чем больше наблюдал, тем человечнее и человечнее относился к бедным, судьбой обиженным дикарям.

"Прежде, - пишет он в своих наивных записках, - я смотрел на этих айнов, как все: не люди. Подстрелить, - взять у него соболей, да и все. Но как больше присмотрелся, вижу, что это вздор и невежество. Айны такие же люди, очень хорошо между собою живут. Честные и добрые, только очень бедные. И у них есть Бог, только неправильный, а о правильном им ведь никто не объяснял. А душа у них такая же и так же молиться хочет".

Теперь от прежнего гордого, заносчивого, нелюбимого даже каторгой за презрительный нрав и за гордость Паклина не осталось и следа.

– Теперь я тише воды, ниже травы. Обидят - стерплю!
– улыбаясь говорил Паклин, и на его отталкивающем лице играет милая, добрая улыбка, другой раз и не стерпел бы, да вспомнишь про жену и про детей, - ну, и покоришься.

В Корсаковске, - как я уже говорил, - Паклин получил в "сожительницы" молодую, хорошенькую девушку, "скопческую богородицу", сосланную на Сахалин. Она народила ему детей. Паклин превратился в нежного, любящего мужа и отца, отличного работящего хозяина.

Зажив "людской жизнью", по его выражению, Паклин стал вникать в людские горести и нужды, и в его стихах, которые он писал и пишет постоянно, зазвучали иные ноты. Реже стало попадаться "я", и в стихах зазвучали, так сказать, "гражданские мотивы".

"Есть кусочек земли

Между синих морей,

Обитаем зверьми

И приют дикарей.

Над ним светит луна,

Солнце греет тепло,

И морская волна

Лижет берег его.

Не было, как сейчас,

Из Руси никого,

Называют у нас

Сахалином его.

Были видны одни

Лишь вершины хребтов,

А теперь поглядишь,

Сколько сел и портов!

И теперь, каждый год,

Лишь настанет весна,

"Ярославль" пароход

Уже тянет сюда

Осужденных навек,

Негодящий народ.

Сотен семь человек

Привезет пароход.

Проворчит капитан,

Не уронит слезу:

"Ждите, осенью вам

Я сестер привезу".

Обливаясь слезьми,

Остается народ.

Уж на берег свезли,

И ушел пароход.

А на пристани к нам

Уж конвой приступил.

Толстобрюхий "Адам"*

Окружной прикатил.

А за ним пешкурой

И смотритель идет.

Говорит окружной:

– Принимайте народ!

– Где же писарь? Скорей

Перекличку!
– Сейчас!

– Ерофеев Андрей,

Черемушников Влас,

Разуваев Ерем!

Раздеваев Федот,

Растегаев Пахом!

По порядку идет.

Вот подходит один,

Говорит: Эге, брат!

Ты, как видно, "Иван",

У тебя волчий взгляд!

Ты бродяга?
– "Кто я?"

– Говори, негодяй!

– Кто-де я?* - Вишь, свинья!

Эй, палач, разгибай!